Целая толпа празднично одетых людей подъехала к нашему дому. Они сгрудились за деревянным забором, пытаясь заглянуть на задний двор из-за соседского плеча. Выглядело так, будто посетители зоопарка старались получше рассмотреть животных.

День рождения моего отца только начался.
Я действительно чего-то ждала. Мне было четырнадцать, волосы слиплись от лимона с пляжа, а полные красные губы как у взрослой женщины походили, по словам моей мамы, на «глубокую рану». Мама явно не одобряла мой наряд: летящее жёлтое платье, которое подчёркивало бёдра и приковывало взгляд к моей груди. Но было как-то всё равно. Мне вообще претила эта вечеринка, эти домашние посиделки, будь они хоть самыми последними на земле. Женщины проходили через калитку, щеголяя вычурными чёрными, синими и серыми туфлями. Сразу стало понятно, что праздник уже не задался. Тёмные галстуки мужчин были острыми как меч, а сами кавалеры говорили избитые фразы, вроде: - Здравствуйте!
- Милости прошу к нашему шалашу, - говорила я в ответ, глупо улыбаясь, при этом никто не смотрел мне в глаза, потому что это считалось грубым или что-то в этом роде. Я была слишком яркая, слишком вызывающая для всех присутствующих, тогда я медленно пододвинулась к Марку Реснику, моему соседу и потенциальному бойфренду.
Я выпрямилась и придала веса своему голосу. Было несколько способов, как поставить себя и изменить свой внешний вид для старшей школы, и я потихонечку схватывала это, хотя не достаточно быстро. Казалось, что каждый новый день я прощалась с частичкой себя: например, на прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис пришла на пляж в откровенном бикини и, снисходительно взглянув на мой купальник Адидас, сказала: «Эмили, ну зачем тебе слитный, ты же не на спортивных соревнованиях». А по-моему, было похоже на то. Когда тебе четырнадцать, можно выиграть или проиграть в чём угодно и когда угодно, а Дженис всенепременно будет следить за твоими успехами.
- Когда я была маленькой, я побрила своих кукол-барби, чтобы казаться красивее, - призналась Дженис этим утром на пляже.

Она вздохнула и подняла брови, как будто сделала такое признание только из-за зноя в августе, хотя на самом деле в Коннектикуте было не так уж и жарко. Вот так мы откровенничали.
- Это ещё ничего, сказала я, - вот когда я была маленькой, я думала, что моя грудь – это опухоль, - прошептала я, испугавшись, что нас могут услышать взрослые.
Дженис это не впечатлило.
- Тогда ещё: в детстве я долго сидела на солнце и ждала, пока моя кровь испарится, - сказала я. Я даже признала, что до сих пор мне иногда кажется, что кровь может исчезнуть, словно кипящая вода или лужица в разгар лета. Но Дженис уже рассказывала о том, как она прошлой ночью думала об учителе средней школы, мистере Хэллере, думала вопреки всему, даже его усам.
- За что мы, конечно же, не можем его винить, - сказала Дженис. – Я думала о его руках, потом подождала, и в итоге – ничего. Никакого оргазма.
- Ещё бы, - ответила я, разгрызая орех, - он же такой старый.
На пляже взрослые всегда сидели в трёх метрах позади наших полотенец. Расстояние мы точно отмерили шагами. Моя мама и её подруги, все в мягких соломенных шляпах, развалились на стульях с портретом Рода Стюарта и неоновыми конусами мороженого. Когда мы с Дженис побежали к воде, чтобы помочить ноги, мама крикнула: «Только не ныряйте!» Если моя мама говорила «нырять в проливе Лонг Айленд», то это звучало как нырять в бассейн с раковой опухолью, на что я отвечала: «Не надо произносить слово «опухоль» так небрежно». Мамина подруга, которая работала вместе с ней волонтёром в больнице Стэмфорд, была единственной, кто не делал себе пластическую операцию носа у нашего соседа доктора Трентона. Так вот она всегда зажимала нос, когда произносила «пролив Лонг Айленд» или «помои», как будто между этими вещами не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его ощущала; чем дальше я погружалась в воду, тем сильнее мне казалось, что взрослые всегда неправы. Кругом была вода, всё больше похожая на воду каждый раз, когда я пробовала её на вкус.