Гости прикатили все одновременно, в вечерних туалетах, и толпой жались к нашему забору, пихаясь и заглядывая друг другу через плечо, словно посетители зоопарка в поисках места для наилучшего обзора зверей.
Так стартовала вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца.
Я чего-то ждала, это правда. Мне было четырнадцать, мои волосы были липкими от лимонного сока, пухлые и румяные, вполне уже женские губы я намазала кроваво-красным, и они стали похожи, по выражению моей матери, «на гигантскую ссадину». Мама не одобряла мой прикид - желтое платье в обтяжку, но с юбкой клеш – юбка волновалась вокруг бедер, грудь дерзко торчала - но мне было наплевать. А я не одобряла их вечеринку, всю эту домашнюю тусовку, которой, как оказалось потом, было суждено стать последней.
Высоченные шпильки серых, синих, коричневых лодочек входивших в ворота женщин сразу же ставили под сомнение успех танцев на лужайке. Мужчины носили вместо шпаг острые черные галстуки, и говорили банальности типа «Привет».
- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я им с глуповатой ухмылкой, но никто из гостей даже и не посмотрел на меня – то ли сочли это грубостью, то ли еще почему-то. Я была слишком дикой, слишком нелепой на взгляд любого, кто бы решился обратить на меня внимание, и я начала медленно смещаться в сторону Марка Резника, нашего соседа – вынашивала план стать когда-нибудь его подружкой.
- Перестань сутулиться и говори четче, - приказал мне мой внутренний голос.
Обретение нового тела, так необходимого для нормальной жизни в старших классах, требует определенных усилий, и я по мере возможности постигала эту науку, правда пока слишком медленно. Каждый день мне приходилось, казалось, прощаться с частью меня самой; к примеру, на прошлой неделе, на пляже, моя лучшая подруга Дженис, щеголяя новым бикини, сшитым из шнурков, презрительно смерила взглядом мой цельнокроеный спортивный купальник и заявила:
- Эмили, слушай, не надевай ты больше эту гадость. Ты же не на соревнованиях.
Однако это было именно соревнование. Если тебе четырнадцать, то ты можешь либо победить, либо проиграть, иного не дано, и Дженис тоже была его участницей.
- Девочкой я сбривала волосы моим Барби, чтобы почувствовать себя хорошенькой, - призналась мне подруга этим же утром на пляже чуть ранее.
Она вздохнула, и отерла лоб, как если бы это августовская жара спровоцировала ее на столь чрезмерную откровенность, хотя жара в Коннектикуте была дольно умеренной. Да, таковы вот были наши признания.

- Это еще ничего, - отозвалась я. - Ребенком я думала, что моя грудь – это опухоль.
Я произнесла это шепотом, опасаясь, что нас могут услышать взрослые. Однако Дженис не очень-то поразилась.

- А еще, добавила я,- когда я была совсем девочкой, я однажды сидела на солнце и ждала, что моя кровь испарится.
Я и на самом деле допускала, а иногда и почти на самом деле верила, что кровь может превратиться в пар, как кипяток в кастрюле или вода из лужи в летнюю жару. Однако Дженис не слушала – она была на полпути к новому признанию, как прошлой ночью она мечтала об учителе из нашей школы мистере Хеллере, который, несмотря даже на наличие у него усов, занимал все ее помыслы.

- Усы – не самый страшный грех, - утверждала Дженис. - Я мечтала-мечтала о его руках, и все ждала, и ничего, никакого тебе оргазма.
- А чего ты хотела?- удивилась я, запихивая в рот арахис, - он же совсем старый.

Взрослые на пляже всегда сидели в десяти футах от наших полотенец. Мы скрупулезно отмеривали дистанцию шагами. Моя мать и ее друзья носили широкополые соломенные шляпы и разваливались в шезлонгах, украшенных физиономией Рода Стюарта и рожками мороженого неоновых цветов, но когда мы с Дженис бежали к воде помочить ножки, орали: «Не вздумайте нырять!». Моя мать говорила, что нырнуть в Лонг-Айленд – это все равно, что засунуть голову в лохань с канцерогенами, в ответ я обычно предлагала ей не швыряться такими словами. Одна женщина, трудившаяся вместе с моей матерью волонтером в Стэнфордской больнице, единственная в их компании, которой не перекроил нос наш сосед доктор Трентон, зажимала этот самый нос, произнося «Лонг Айленд» и «канализация», как если бы между ними не было совсем никакой разницы. Однако чем больше меня пугали всякой заразой, тем менее я ее замечала; и чем глубже я заходила в воду, тем сомнительнее казалась мне правота взрослых в чем бы то ни было. Это была просто вода, самая обычная вода, в чем я все сильнее убеждалась каждый раз, когда пробовала ее на вкус.