Они прибыли скопом, как и полагалось в вечерних костюмах, столпились одной большой группой перед оградой пытаясь разглядеть наш задний двор выглядывая друг у друга из-за спины, словно люди в зоопарке, желающие получше рассмотреть животных.

Только что началась вечеринка посвященная пятидесятилетию моего отца.

По правде я что-то предчувствовала. Мне было четырнадцать, липкие в лимонном соке волосы после пляжа, яркие и пухлые словно у взрослой женщины губы, раскрасневшиеся настолько, что мама обозвала их «гигантской раной». Ей не понравился мой наряд, желтое по фигуре платье с расклешенной юбкой, которое прятало бедра и направляло грудь точно на север, но мне было все равно, поскольку мне не нравилась вся эта вечеринка из разряда домашних празднеств каких никто давно не проводил.

Через ворота проходили женщины в черных, синих, серых и коричневых вечерних туфлях. Глядя как они ступают по траве становилось ясно, что вечеринка не удалась уже на этом уровне. Мужчины были при галстуках, острых словно мечи и говорили такие неоригинальные вещи как
- Здравствуйте.

На что я с глупой ухмылкой отвечала:
-Добро пожаловать на лужайку. Никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это вроде как грубо. Я выглядела слишком желтой, слишком смущающей для присутствовавших. Я медленно придвинулась ближе к Марку Резнику – моему соседу, с которым в перспективе, возможно, буду встречаться.

Я выпрямилась так, что грудь ушла вперед. Существовали определенные способы правильно подавать своё тело в старших классах, но я постигала эту науку медленно. С каждым днем мне все больше казалось, что приходится прощаться с какой-то частью себя. Так на прошлой неделе на пляже, моя лучшая подруга Дженис, в своем новом бикини на завязках с призрением посмотрев на мой слитный Адидас сказала:
- Эмили, тебе больше не нужны закрытые купальники. Ты же не на спортивных соревнованиях. Хотя отчасти оно им было, ведь когда тебе четырнадцать ты можешь выиграть или проиграть в чем угодно и Джэнис держала руку на пульсе.

«В детстве я брила своих Барби, чтобы почувствовать себя симпатичнее» призналась тем утром Дженис.

Она вздохнула и смахнула бровь так, будто это августовская жара заставляла её быть слишком откровенной, однако жара в Коннектикуте была разочаровывающе сдержанной. Такими были и наши признания.

-Это ерунда. Я в детстве думала что моя грудь это опухоли - ответила я шепотом, боясь что нас услышат взрослые.

Дженис это не впечатлило.

- Или вот: в детстве я сидела на солнце и ждала пока моя кровь испарится - сказала я и признала, что до сих пор верю что кровь может исчезнуть как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже была поглощена своим признание о том как прошлой ночью думала о нашем учителе средней школы Мистере Хеллере даже, как ни странно, о его усах.
-За которые мы не можем его винить - сказала Дженис. – Я думала о руках Мистреа Хеллера, потом ждала, но ничего. Никакого оргазма.

-А на что ты надеялась? - сказала я забрасывая в рот орех - он же такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах позади наших полотенец. Это расстояние мы тщательно измеряли шагами. Моя мама и её друзья сидели в мягких соломенных шляпах, откинувшись назад в креслах с принтом лица Роба Стюарта, с неоновым мороженым в руках.
-Не ныряй с головой!- кричала мама, когда мы с Джэнис бежали к кромке воды охладить ноги. Мама говорила, что нырять с головой в пролив Лонг-Айленда всё равно что мокать голову в чан с раком, на что я отвечала: - не следует употреблять слово «рак» вот так запросто. Женщина которая была добровольцем вместе с матерью в Больнице Стэмфорда, и наверно единственная которой наш сосед Доктор Трентон не исправил нос, морщила его каждый раз как говорила «Пролив Лонг-Айленд» или «канализация» так, будто это одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; и чем больше я погружалась в воду, тем более ошибочными мне казались все суждения взрослых. Это была просто вода, снова и снова пробуя её языком я чувствовала - это просто вода.