Они приехали сразу все, одетые в официальные костюмы, и столпились за нашим деревянным забором, пытаясь заглянуть друг другу через плечо и разглядеть наш задний дворик, ну совсем как посетители зоопарка, старающиеся рассмотреть зверей.
Вечеринка по поводу 50-летия моего отца только что началась.
Сказать по правде, я ждала чего-то необычного. Мне было 14, мои волосы были слипшимися от пляжного лимонада, а мои губы, яркие, мягкие и женственно-полные, были напомажены в красный цвет так густо, что походили на "огромную рану", как выразилась мама чуть ранее. Она не одобряла весь мой стиль, мое желтое расклешенное платье, которое свободно болталось на бедрах, зато чересчур подчеркивало грудь, но мне было все равно, ведь я и сама не одобряла всю эту вечеринку, абсолютно не похожую на тихое семейное торжество.
Женщины проходили во двор в черных, синих, серых или коричневых лодочках, и все же вечеринка не задалась с самого начала. На мужчинах были темные остроконечные галстуки, чем-то напоминавшие мечи, и все они, как один, произносили вполне предсказуемые приветствия, такие как «Здравствуйте».
"Добро пожаловать на нашу лужайку" - отвечала я им с дурацкой усмешкой, но ни один из них не взглянул мне в глаза, наверно, мои слова прозвучали довольно грубо. Я была слишком яркой и слишком вызывающей для остальных, и мне оставалось только придвинуться к Марку Реснику, своему соседу и вероятному бой-френду на сегодняшний вечер.
Я еще больше выпрямилась, выставив напоказ все свои достоинства, возможно, это было сверх меры. Я уже знала, что существуют верные способы продемонстрировать свое тело и, тем самым приблизиться к взрослой жизни, я постигала их шаг за шагом, но все еще недостаточно быстро. С каждым днем, мне казалось, я была вынуждена прощаться с какой-то частью самой себя, как, например, на прошлой неделе, когда моя лучшая подруга Дженис в своем стремящемся к нулю бикини, бросив взгляд на мой цельный адидасовский купальник, изрекла, "Эмили, тебе не следует надевать его больше. Это не спортивное соревнование". И все же это был в своем роде спорт. Ведь в 14 лет ты каждую минуту можешь в чем-то выиграть или проиграть, и Дженис старалась не допускать промахов.
"Когда я была ребенком, я выбривала волосы моим куклам Барби, чтобы они выглядели посексуальней», - призналась мне Дженис чуть ранее тем же утром на пляже.
Она вздохнула и вытерла лоб, как будто бы это августовская жара вынуждала ее на эту откровенность, но жара в Коннектикуте была на удивление благопристойной. Такими были и наши признания.
«Ну, это все ерунда» - отвечала я, - «Вот я в детстве принимала свою грудь за опухоль» - шептала я, опасаясь, чтобы нас не услышали взрослые.
Дженис это не впечатлило.
«В детстве я садилась на солнце и ждала, когда моя кровь испариться» - сказала я. И еще я созналась, что иногда до сих пор верила в то, что кровь может исчезнуть подобно кипятку или летней луже. Дженис также решилась на следующее признание, она созналась, что прошлой ночью представляла себе нашего школьного учителя, мистера Хеллера, и ее ничто не остановило, даже его усы. «Ведь нельзя же его винить за это» - продолжила Дженис, - «Я представляла себе его руки, и ждала, что последует за этим, но ничего так и не случилось. Никакого оргазма».
«Чего же ты хотела? – отвечала я, кладя в рот арахис, – Ведь он такой старый».
На пляже взрослые всегда садились поодаль, в десятке футов от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли эту дистанцию шагами. Моя мама с приятельницами в широкополых соломенных шляпах садились, откинувшись, в кресла с изображениями Рода Стюарда и неоновых стаканчиков с мороженым, и кричали нам – «Не ныряйте с головой!» каждый раз, когда мы с Дженис подбегали к воде, чтобы намочить в ней ноги. Мама говорила, что окунуться в пролив Лонг-Айленд все равно, что окунуть голову в котел с раком, на что я отвечала ей – «Не стоит говорить о раке так обыденно». Женщина, которая вместе с моей мамой помогала в больнице Стэмфорта и единственная из всех присутствующих, кто еще не сделал пластику носа у нашего соседа, доктора Трентона, всякий раз морщила свой нос, когда произносила слова «Лонг-Айленд» или «сточные воды», так, как будто бы между ними не было никакой разницы. Но чем больше все вокруг говорили о заражении, тем меньше я замечала его вокруг себя; чем больше я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всем ошибаются. Ведь это была вода, всего лишь вода, и я убеждалась в этом всякий раз, когда пробовала ее на вкус.