Элисон Испак
Взрослые


Они заявились всей толпой и при полном параде, и, сбившись в кучу за оградой, таращились на наш двор во все глаза, выглядывая из-за спин впереди стоящих - ни дать ни взять, публика в зоопарке.

Сегодня моему отцу стукнуло пятьдесят, и вечеринка вот-вот должна была начаться. Честно говоря, я очень ждала чего-нибудь особенного. Мне уже исполнилось четырнадцать, мои волосы были ещё липкими после пляжа, а губы - полные, сочного малинового цвета, как у взрослой женщины, - плотно сжаты. Мать утром сказала, что они у меня будто "разбиты в кровь". Она злилась из-за того, что я надела ярко-жёлтое платье-стретч, до неприличия обтягивающее все выпуклости фигуры, но мне было плевать - я и сама жутко злилась на этот суетливый и пошлый домашний спектакль, глупый и напыщенный - дальше некуда.

Женщины проследовали через ворота в голубых, серых, коричневых и черных туфлях на шпильках – явный признак, что вечеринка обещает быть сущим кошмаром. Мужчины щеголяли совершенно одинаковые, в чёрных галстуках, похожих на клинки, и выдавали банальность за банальностью, из серии “Как поживаете?”.

- Милости просим на наш газончик, - выдавила я с тупой гримасой, но никто даже не взглянул в мою сторону. Видимо, сказанное мною было грубо – ну, или что-то в этом роде. Я выглядела слишком жёлто, слишком вызывающе для них всех. Почувствовав себя не очень уютно, я придвинулась поближе к Марку Резнику - соседскому парнишке, моему "может-быть-в-один-прекрасный-день" бойфренду.

Ещё я выпрямилась, чтобы набраться уверенности и подчеркнуть свои достоинства. Старшеклассницам приходится заново учиться владеть своим телом, и я понемногу улавливала суть, но всё же недостаточно быстро. А изменения были стремительными. Каждый новый день словно уносил с собой очередную частичку прежней меня. Так, неделю назад, на пляже, моя лучшая подруга Дженис, в своём изящном бикини из тоненьких шнурочков, презрительно заявила, указывая на мой слитный Адидасовский купальник:

- Эмили, ну сколько можно заворачиваться в эту тряпку! Мы же тут не на спортивных соревнованиях!

Вообще-то насчёт соревнований с ней можно было поспорить. Когда тебе четырнадцать, за каждым углом подстерегают или победа, или поражение – и, надо сказать, Дженис кое-что об этом знала.

- Однажды в детстве я сбрила волосы всем своим Барби, чтобы чувствовать себя симпатичнее в их компании, - сказала она на пляже тем утром. При этом она томно вздохнула и провела рукой по лбу, делая вид, что причина такой отчаянной откровенности - невыносимая августовская жара. А мягкое солнце Коннектикута в тот день было удручающе обыкновенным. Впрочем, как и наши признания.

- Это ещё что, вот я в детстве думала, что мои сиськи - две опухоли, - я говорила очень тихо, чтобы взрослые не услышали. Дженис, похоже, не особенно впечатлилась.

- Ладно, – упорствовала я. - В детстве я выходила на самое солнце и ждала, пока у меня испарится кровь!

Мне до сих пор казалось, что кровь может превратиться в пар и исчезнуть, как лужа в жаркий летний день или кипящая на огне вода. Но Дженис и этого не оценила. Казалась, она вообще не слушала - её уже полностью захватило новое признание. Жутким шёпотом она поведала мне, что прошлой ночью думала о нашем школьном учителе, мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его мерзкие усы.

- Но я решила, что нельзя его за это винить, - продолжала она. – И тогда я стала представлять его руки, руки мистера Хеллера, как будто они трогают меня... Ждала, ждала…довольно долго, между прочим. И - что ты думаешь? Ничего! Ни намёка на оргазм.

- А чего ты хотела? - парировала я, запихивая в рот очередной орех. - Он же такой старый!

Взрослые на пляже сидели позади нас, соблюдая дистанцию - ровно десять футов от наших полотенец. Мы всегда тщательно отмеряли расстояние шагами. Моя мать и её подруги, укрываясь соломенными шляпами, покоились в пластиковых шезлонгах, разукрашенных портретами Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, и неизменно вопили:

- Волосы не мочить! - стоило нам с Дженис метнуться к кромке прибоя, чтобы остудить ноги в прохладной воде. Моя мать говорила, что нырять в проливе Лонг-Айленд-Саунд - всё равно, что окунать голову в ванну с канцерогенами. А я отвечала, что нельзя упоминать слово "канцерогены" просто так, всуе, когда тебе вздумается. Женщина, которая работала вместе с моей матерью в больнице Стэнфорда, и единственная из моих знакомых, кому наш сосед доктор Трентон не делал ринопластику, всегда зажимала свой уникальный нос пальцами,случись ей произнести "Лонг-Айленд-Саунд", или "сточные воды” - как будто между этими вещами не было никакой разницы. Но чем больше все вокруг твердили о загрязнении, тем меньше я наблюдала признаков такового. Чем дальше я заходила в море, тем сильнее мне казалось, что взрослые невероятно глупы. Меня окружала вода, самая обычная вода. Каждый раз, пробуя её на вкус, я всё сильней и сильней убеждалась в этом.