Они приехали группой, одетые строго по дресс-коду. Столпились гурьбой возле нашего деревянного забора, заглядывая друг другу через плечо во двор, словно посетители зоопарка, желающие получше рассмотреть животных.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия отца только что началась.

Сказать по правде, я чего-то ждала. Мне было четырнадцать. Волосы еще липкие от лимонного сока, которым я мазала их, когда ходила на пляж. Губы сочные и пухлые как у взрослой женщины, похожие на «огромную красную рану», как выразилась сегодня мать. Она одобрила мой наряд - ярко-желтое платье, плотно обтягивающее бедра и облегающее грудь, которая все время смотрела вверх, будто стрелка компаса, направленная на север. Но мне было все равно. Я не одобряла эту вечеринку, этот торжественный прием, знаменующий собой окончание подобного рода мероприятий.

Женщины в черных, синих, серых и коричневых туфлях входили в ворота, и уже становилось ясно, что вечеринка будет крайне неудачной. Мужчины в темных галстуках, заостренных словно мечи, предсказуемо говорили «Здравствуйте».

- Добро пожаловать на нашу лужайку,- отвечала я им, глупо улыбаясь. Ни один из них не взглянул мне в глаза, потому что это считалось неприличным или что-то типа того. Я была слишком желтой, слишком вызывающей для всех гостей и потому придвинулась поближе к Марку Резнику, нашему соседу, которому возможно когда-нибудь предстояло стать моим парнем.

Я стояла, расправив плечи, и старалась четче выговаривать согласные. Существовали проверенные способы, позволяющие преподнести себя в лучшем свете и подготовить тело к взрослой жизни, и я постепенно осваивала их, но пока еще не достаточно быстро. Казалось, что каждый день мне приходилось прощаться с очередной частичкой самой себя. Как тогда, неделю назад, на пляже. В тот день моя лучшая подруга Дженис, одетая в новенькое бикини на бретельках, окинула взглядом мой закрытый «Адидас» и сказала:
- Эмили, тебе больше не обязательно носить сдельный купальник. Мы ведь не на спортивном соревновании.

Хотя в действительности наша жизнь скорее походила на соревнование. Когда тебе четырнадцать, ты можешь либо выиграть, либо проиграть, и моя подруга знала в этом толк.

- В детстве я брила головы своим куклам Барби, чтобы почувствовать себя красивее, - призналась тем утром на пляже Дженис.

Она вздохнула и вытерла лоб рукой, словно это августовская жара сделала ее такой откровенной, хотя на самом деле жара в Коннектикуте не выходила за рамки приличия. Также как и наши признания.

- Это еще ничего, мне вот в детстве казалось, что моя грудь – это опухоль, - прошептала я, опасаясь, как бы нас не услышали взрослые.

На Дженис мои слова не произвели особого впечатления.

- Ну ладно, а еще я в детстве сидела на солнышке и ждала когда из тела испарится кровь, - продолжила я, а за тем призналась, что иногда и до сих пор еще верю, будто кровь может испариться, как кипящая вода из кастрюли или как лужа в разгар летней жары. Но Дженис уже приступила к следующей исповеди. Она призналась, что прошлой ночью думала о мистере Хеллере, нашем школьном учителе, даже несмотря на то, что у него усы.

- Но разве мы можем его за это винить, - сказала Дженис. - Я представляла его руки и чего-то ждала, а в итоге - ноль. Никакого оргазма.

- А что ты хотела? – ответила я, засовывая в рот арахис. - Он же такой старый.

Взрослые на пляже всегда располагались в десяти шагах от наших полотенец. Мы специально измеряли это расстояние. Моя мать и ее подруги в мягких соломенных шляпах, с неоновыми конусами мороженного в руках, сидели, откинувшись на спинки стульев с изображением Рода Стюарта.

- Только не суйте голову в воду! - кричала мать, когда мы с Дженис бежали к кромке воды, чтобы охладить ноги. Она говорила, что окунуть голову в пролив Лонг-Айленд все равно что опустить ее в таз со смертельно-опасной болезнью. На что я отвечала:
- Не стоит так легкомысленно говорить о смертельных болезнях.

Женщина, которая работала вместе с матерью на добровольных началах в больнице Стамфорда, единственная из них, кто еще не сделал себе ринопластику у нашего соседа, доктора Трентона, одинаково брезгливо морщила нос, когда произносила слова "Лонг-Айленд" и "сточные воды", как будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше вокруг говорили о грязи, тем меньше я ее замечала, чем глубже я окуналась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всем ошибаются. Это была всего лишь вода, и чем чаще я пробовала ее на вкус, тем сильнее в этом убеждалась.