Они явились все разом, "Дорогие друзья и коллеги в строгих вечерних костюмах", и столпились у деревянной ограды, заглядывая во двор, как зеваки в зоопарке, желающие получше разглядеть животных.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца только что началась.

Честно сказать, я ожидала чего-нибудь эдакого. Мне было четырнадцать, волосы на бестолковке еще не обсохли после купания, а бордовые, по-женски сочные и полные, губы имели такой насыщенный цвет, что мать обозвала их рваной раной. Ей не понравился мой наряд, короткое желтое платье с расклешонным низом, которое болталось вокруг бедер и подчеркивало грудь, но меня это не волновало. Мне не нравился сама эта вечеринка, этот многолюдный прием, который потом запомнят как "единственный в своем роде".

На входящих женщинах красовались туфли-лодочки самых разных цветов - не лучший выбор для вечеринки на травянистой лужайке. Мужчины же несли свои узкие темные галстуки с таким видом, словно они были, по меньшей мере, рыцарскими мечами, и говорили банальности, вроде "Привет! Как дела?"

"Добро пожаловать на нашу лужайку!" - отвечала я с дурацкой улыбкой. Никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было бы неприлично или что-то вроде того. Я была слишком яркой, слишком действовала им на нервы и я потихоньку отступала к Марку Резнику, моему соседу, который "может быть, однажды станет моим парнем".

Я стала ровнее, стараясь представить, как выгляжу со стороны. Были определенные способы занять свое место под солнцем в средней школе - внешность, например, - и я потихоньку начинала их постигать, но это давалось не легко. Казалось, день за днем я теряла какую-то часть себя, как тогда, за неделю до вечеринки. Мы были на пляже, я и моя лучшая подруга Дженис. Она, в своем крохотном бикини, окинула взглядом мой закрытый "адидас" и сказала:

- Эмили, тебе ни к чему закрытый купальник. Здесь не соревнования.

Но сдается мне, это они и были. В четырнадцать лет, выиграешь ты или проиграешь, значит многое и Дженис это понимала.

- Ребенком я состригла волосы у Барби, чтобы стать красивее, - призналась Дженис в то утро.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто крепкая августовская жара ударила ей в голову и сделала черезчур откровенной, но жара была вполне умеренной. Как наши откровения.

- Это что! В детстве я думала, что груди - это опухоль, - прошептала я, боясь, что взрослые могут нас услышать.

Дженис не впечатлилась.

- Ну ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - добавила я и призналась, что иногда мне все еще кажется, будто кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в разгар лета. Но Дженис не слушала, она уже была на полпути к очередной исповеди. Она призналась, что прошлой ночью мечтала о нашем учителе, мистере Хеллере, и даже его усы не смутили ее.

- Мы не должны винить его за эту маленькую слабость, - сказала Дженис. - Я думала о руках мистера Хеллера и ждала. И ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты хотела? - спросила я, набивая рот арахисом. - Он же такой старый!

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от того места, где были разостланы наши полотенца (мы тщательно измерили расстояние в шагах). Мама и ее подруги, в соломенных шляпах с обвисшими полями, полулежали в шезлонгах, расписаных портретами Рода Стюарда и рожками мороженого, и громко кричали "Не намочите голову!", стоило нам с Дженис рвануть к воде, чтобы охладить ноги. Мама сказала, что совать голову в Лонг Айленд - все равно, что совать ее в тарелку с раковыми клетками.

- Не говори о раке без необходимости, - посоветовала я.

Женщина, работавшая с мамой на добровольных началах в Стемпфордской больнице, единственная из здешних женщин, кто не сделал пластику носа у нашего соседа, доктора Трентона, всегда зажимала этот свой нос, когда произносила "залив Лонг Айленд" или "нечистоты", будто между этими понятиями небыло никакой разницы.

Но чем больше они говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем глубже я погружалась в воду, тем бессмысленнее звучали их слова. Это была вода, обычная вода, и чем чаще я пробовала ее на язык, тем чище она казалась.