Сплошной черной массой гости в строгих вечерних костюмах прибыли к воротам нашего дома. Хлынув единой толпой, они выглядывали из-за плеча друг друга, пытаясь разглядеть задний дворик, точно посетители зоопарка, когда им нужно увидеть животное.
Так начался вечер в честь пятидесятилетия моего отца.
Признаться, я была готова к приключениям. Мне было четырнадцать, я только что вернулась с побережья, и запах лимона в моих волосах еще не выветрился. Я казалась себе совсем взрослой, потому что мои губы располнели будто сочная переспелая малина, или распухли будто «огромная кровавая спекшаяся рана», как выразилась мама. Она критически осмотрела мой наряд, пламенно-желтое обтягивающее платье в стиле «взрыв сверхновой», подчеркивавшее мои бедра и грудь, в котором я двигалась как картина в раме, строго на север, но меня это не смущало. Я критически осматривала гостей и вообще критически соображала, что из всех домашних приемов этот был наихудший.
Дамы входили через ворота, одетые в черные, синие, серые и коричневые туфли, не догадываясь, какая неудача их подстерегала, едва они ступали шпильками на газон. Острыми копьями торчали черные бабочки на воротничках мужчин, произносивших старомодное «Привет!»
- Добро пожаловать на нашу поляну, - с глупой ухмылкой отвечала я. Но, очевидно, для видимости приличий ни один из них не взглянул на меня прямо. Окружающие стыдились приближаться к моему вызывающе желтому платью, и я стала дюйм за дюймом медленно двигаться в сторону Марка Резника, моего соседа а, может быть, и бойфренда из будущего волшебного однажды.
Спину я теперь научилась выпрямлять больше обычного и говорила подчеркнуто громче, чем нужно. Чтобы подготовить свое тело для перехода в старшие классы школы, существовали некоторые способы, и моё тело постепенно училось принимать определенные положения и привыкало к ним, но недостаточно быстро. Было похоже, что каждый день я прощалась с какой-то частью себя. Скажем, неделю назад, когда мы с моей лучшей подругой Джэнис были на пляже, и Джэнис, в новеньком узком бикини, заметив мой сплошной адидасовский купальник, сказала: «Эмили, тебе больше не понадобится сплошной купальник. Спортивные соревнования окончены». Но это как сказать. Когда тебе четырнадцать, ни за что не знаешь, какая часть тела одержит верх, а какая потерпит поражение. А Джэнис внимательно следила за ходом состязания.
Ранее в то утро на пляже она открыла тайну:
- Когда я была маленькой, я сбривала волосы своим Барби, чтобы чувствовать превосходство своей красоты.
Она вздохнула и вытерла со лба пот, как будто это августовская жара заставила ее разоткровенничаться, но на самом деле жара в Коннектикуте не выходила за рамки дозволенного. И мы в своих откровениях тоже. Мы продолжали делиться секретами.
- Это пустяки. Когда я была маленькой, я думала, что мои груди – это опухоли, - прошептала я, испугавшись, что взрослые нас услышат.
Джэнис и глазом не моргнула.
- Ладно. Когда я была маленькой, я выходила на солнце и ждала, когда моя кровь начнет испаряться. – Я призналась, что и теперь, став взрослой, я иногда верила, что кровь может исчезнуть, как вода в кипящем чайнике или летом в луже. Но Джэнис уже торопилась поведать мне следующую тайну, что прошлой ночью она думала о Хеллере, нашем школьном учителе, и думала во что бы то ни стало, даже несмотря на его усы.
- Тут он не виноват, - сказала Джэнис. – Я подумала о его руках и потом подождала, но ничего. Никакого оргазма.
- А что ты хотела? – ответила я, посасывая во рту арахис. – Он такой старый.
На пляже родители всегда сидели позади нас футов на десять дальше от места, где мы раскладывали полотенца. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. Мама с подругами сидели в мягких соломенных шляпах в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых вафельных рожков, и каждый раз, как только мы с Джэнис подбегали к воде освежиться, они кричали: «Не ныряйте с головой!» Мама говорила, что купаться в заливе Лонг-Айленда все равно что плавать в раковом супе, на что я ей отвечала: «По-моему ‘рак’ заслуживает более уважительного отношения». Как-то мама работала волонтером в госпитале Стэмфорд с женщиной, которая, не меняя интонации, всегда произносила слова «Лонг-Айленд» и «канализация», зажав свой нос, единственный нос, не попавший в руки нашего соседа, пластического хирурга доктора Трентона. Но чем больше взрослые говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем дальше я заходила в воду, тем больше, казалось, взрослые заблуждались насчет всего. Это была вода, и чем чаще я пробовала её на вкус, тем больше она напоминала мне самую настоящую воду.