Они пришли все сразу, одной большой группой, в Черных Галстуках Предпочтительных, и столпились за нашим деревянным забором. Высовывались из-за спин друг друга, рассматривая наш задний двор, словно посетители зоопарка, желающие получше разглядеть зверей.

Начиналась вечеринка в честь пятидесятилетия папаши.

Я и вправду ожидала чего-то. Мне было четырнадцать, волосы – в беспорядке после пляжа, губы – яркие, сочные и полные, как у женщин, красные и сияющие как «огромная рана» (так выразилась мамаша). Не нравился ей и мой прикид - тесное желтое платье, которое обтягивало бедра, а грудь сквозь него торчала как стрелки часов, но мне было все равно. А мне не нравилась сама вечеринка, все это семейное торжество, которое должно было стать последним.

Женщины входили в ворота в черных и в голубых и в коричневых туфельках, которые предвещали провал вечеринки на траве. Мужчины все были в темных, острых как мечи галстуках и говорили банальности, типа:

- Привет!

- Добро пожаловать на наш газон, - отвечала я с дурацкой улыбкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было бы чем-то вроде грубости. Я была вызывающе желтой, смущала всех своим видом и старалась быть поближе к Марку Резнику, соседу, моему вероятному партнеру на этот вечер.

Держалась я неплохо, только слегка растягивала согласные. Правильно подготовить себя в новом теле к старшей школе – отдельное искусство, и я постепенно постигала его, но недостаточно быстро. Каждый день я будто расставалась с частью себя. На прошлой неделе моя лучшая подруга Дженис появилась на пляже в новеньком бикини из двух узеньких полосок, глянула на мой закрытый Адидас и обронила:

- Эмили, такое тебе больше не нужно. Это не соревнование.

Но получалось именно оно. В четырнадцать можно выиграть или проиграть на любой мелочи, и Дженис старалась выиграть.

- Ребенком я отрезала волосы своим Барби, чтобы самой выглядеть лучше, - призналась Дженис тем утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, как будто августовская жара вынудила ее на такую откровенность, хотя жара в Коннектикуте в тот день была умеренной. Таковы были наши признания.

- Это что, ребенком я думала, что моя грудь – прыщики, - прошептала я, боясь, что взрослые услышат.

Дженис это не впечатлило. Пришлось сказать:

- Хорошо. Ребенком я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится.

Я призналась, что до сих пор чуточку верю, что кровь может испариться как кипящая вода или лужица в разгар лета. Но Дженис уже была посреди очередного признания – рассказывала, как она прошлой ночью думала о нашем учителе средних классов, мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на усы.

- За которые мы не можем его винить, - продолжала Дженис. – Я думала о руках мистера Хеллера, и все ждала, ждала… и ничего. Никакого оргазма.

- Чего ж ты хотела? – сказала я, кидая в рот орешек арахиса. – Он же старый!

На пляже взрослые всегда сидели позади наших полотенец. Расстояние в десять футов мы аккуратно отмеряли шагами. Мамаша и ее подруги вольно раскидывались в шезлонгах с рекламой местного мороженого, на голове у каждой – мягкая соломенная шляпа, и кричали:

- Головы в воде не мочить!, - когда мы с Дженис бежали к кромке воды остудить ноги. Мамаша как-то заявила, что мочить голову в воде Лонг-Айленда – все равно что совать ее в чан с раковой заразой, и я ей посоветовала не употреблять слово «рак» так бездумно. Женщина, которая вместе с мамашей ходила по волонтерской программе в Стэмфордскую больницу, единственная из ее подруг, не делавшая пластической операции носа у нашего соседа доктора Трентона, всегда зажимала свой нос, когда говорила «Лонг-Айленд» или «канализация», будто это одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его ощущала вокруг. Чем глубже я погружала свое тело в воду, тем больше убеждалась, что взрослые всегда и во всем ошибаются. Это была вода, всего лишь вода, сколько бы я ни пробовала ее на язык.