Толпа в «смокингах» нахлынула одной большой массой и выстроилась за нашим деревянным забором. Как в зоопарке, пытаясь получше разглядеть животных, они, выглядывая из-за голов друг друга, старались разглядеть наш двор.
Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца как раз только началась.
Это правда, что я ожидала чего-то. Мне было четырнадцать: с залипшими после пляжа волосами, с сочными, красно-коричневыми губами, такими же полными как у женщин, или как выразилась моя мама в тот день: «как красная, большая рана». Мама не одобрила мой наряд, - желтое платье-годе, которое облегало бедра и приподнимало грудь, - но мне было все равно. Я была не в восторге от этой вечеринки, этого домашнего приема, который был, по-видимому, из последних.
Проходя через ворота, женщины с трудом шли по траве в вечерних туфлях черного, синего, серого и коричневого цветов, и было уже ясно, что вечеринка не удалась. У мужчин были длинные, острые, черные галстуки, похожие на мечи и все они говорили банальные вещи типа «Здравствуй».
- Добро пожаловать на нашу лужайку, - говорила я им в ответ, натягивая глупую улыбку. Но никто не смотрел мне в глаза, так как это было непрелично или что-то вроде этого. Цвет моего нереально желтого платья всех так смущал, что я придвинулась поближе к Марку Резнику, моему соседу, потенциальному парню на один вечер.
Я стояла, выпрямив спину, и разговаривала, выделяя гласные. Это были такие способы, чтобы подготовить свое тело для старших классов и у меня это получалось, но не так быстро как хотелось. Было такое чувство, что каждый день мне приходилось прощаться с какой-то частью себя; как было на пляже, неделю назад, когда моя лучшая подруга Джанис, в новых и узких бикини, оценивающе посмотрела сверху вниз на мой слитный купальник Адидас и сказала: «Эмили, тебе больше не нужен слитный купальник. Мы не на спортивных соревнованиях». Но в какой-то мере это так и было. Когда тебе четырнадцать, ты могла все получить или все потерять, и Джанис следила за этим.
- Когда я была ребенком, я всем своим Барби сбрила волосы, чтобы чувствовать себя красивее, –призналась Джанис в то утро на пляже.
Она вздохнула и вытерла свой лоб так, как буд-то это августовская жара вынудила ее к такой откровенности. Но в Коннектикуте, к большому разочарованию, не было так особо жарко. Такими же были и наши признания.
- Ничего, - сказала я. – Когда я была ребенком, думала, что моя грудь – это опухоль. – Мы говорили шепотом, боясь, чтобы взрослые нас не услышали.
Джанис это не впечатлило.
- Ладно, когда я была ребенком, я сидела под солнцем и ждала, пока моя кровь не испарится. Я призналась, что иногда, я еще верила в то, что кровь может испариться как кипящая вода или как лужа посреди лета. Но Джанис как раз уже переходила к другому откровению, признаваясь, что в ту прошлую ночь она думала об учителе нашей средней школы, мистере Хеллере, и даже о его усах.
- Но мы не можем его обвинить, - сказала Джанис. Я думала о руках мистера Хеллера и ждала, но ничего не было, никакого оргазма.
- А чего ты ожидала? – сказала я, засовывая себе в рот орешек. – Он такой старый.
На пляже взрослые всегда сидели в 10 шагах от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли шагами это расстояние. Моя мама и ее друзья носили мягкие соломенные шляпы и, откинувшись на стульях с выражением лица Рода Стюарта, ели неоновое мороженое в рожке и кричали: «Не ныряй с головой». А мы с Джанис в это время бежали к краю воды, чтобы охладить наши ноги. Моя мама сказала, что сунуть голову в пролив Лонг-Айленда, тоже, что и сунуть ее в чашу с раками, на что я возмутилась и сказала: «О каких раках ты, вообще, говоришь?». Женщина, которая вместе с мамой была волонтером в больнице Стэмфорда (единственная там женщина, не сделавшая операцию по пластике носа, которую делал мой сосед доктор Трентон), всякий раз зажимала нос, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «нечистоты», как буд-то между этими словами, вообще, не было никакой разницы. Но чем больше каждый говорил о загрязнении, тем меньше я думала об этом. Это была вода, та самая что ни на есть вода, которую я каждый раз пробовала на язык.