Гости, затянутые в «смокинг и платье для коктейлей предпочтительны», явились сразу всей толпой и сгрудились около нашего деревянного забора. Словно посетители зоопарка, которым не терпится лучше рассмотреть животных, они тянули шеи и заглядывали во двор. Празднование пятидесятого дня рождения моего отца можно было считать открытым.

Конечно, в глубине души я ждала чего-то особенного.
Мне было четырнадцать. Волосы мои склеились от лимонного сока, которым я осветляла их на пляже, припухший алый рот, похожий, по выражению мамы, на открытую рану, был сочным и обильным, губы – полными как у взрослой женщины. Лимонно-жёлтое платье с облегающим лифом, который вздёргивал грудь ввысь к звёздам, и пышной юбочкой, баюкавшей и ласкавшей бёдра, мама не одобрила, но мне было плевать: я в свою очередь не одобряла это их сборище, этот «скромный междусобойчик», похожий на последнюю в мире тусовку. Дамы в чёрном и синем, обутые в серые и коричневые лодочки, входили в ворота, и вечер с самого начала пах неудачей. Мужчины несли свои тёмные галстуки словно перевязь со шпагой и выдавали предсказуемые фразы вроде «как поживаете».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - выпалила я с дурацкой ухмылкой, и ни один из них не решился посмотреть мне в глаза, ведь это было неприлично или что-то вроде того.

Я была слишком лимонно-вызывающей для них, и я придвигалась ближе к Марку Резнику, моему соседу, моему возможно-когда-нибудь-однажды парню, выпрямляла спину и отменно чётко произносила согласные. Перед колледжем ты должен научиться достойно себя вести и правильно держаться, - и я постепенно въезжала в эту премудрость, но, увы, недостаточно быстро.

Мне казалось - каждый день я прощаюсь с какой-то важной частью своей жизни; к примеру, на прошлой неделе, валяясь на пляже, я беседовала с лучшей подругой Дженис, облачённой в новенькое бикини на неуловимо тонких завязках. Она взглянула свысока на мой адидасовский закрытый купальник и процедила:

- Эмили, тебе не нужен больше такой прикид, мы же не на соревнованиях.

Однако в каком-то смысле соревнование между нами шло постоянно: когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть и проиграть в любую минуту, и Дженис скрупулёзно подсчитывала очки.

- Когда я была ребёнком, я остригла всех моих Барби «под ноль», чтобы казаться себе привлекательнее, - призналась Дженис тем утром. Она тяжко вздохнула и вытерла пот со лба, как бы давая понять: лишь августовская жара побуждает её к чрезмерной откровенности. Однако то коннектикутское лето было удручающе умеренным, и такими же были наши взаимные исповеди.

- Подумаешь, - отвечала я. – Когда я была маленькой, - тут я перешла на шёпот из опасения, что взрослые могут нас услышать, - я считала, что мои соски – это раковые опухоли.

Моё признание не произвело особого впечатления на Дженис.

- Ну, хорошо же. Когда я была ребёнком, я сидела под солнцем и ждала, когда испарится вся моя кровь, - сообщила я. И добавила, что до сих пор верю – наша кровь может улетучиться, словно кипяток или лужа в середине лета.

Но Дженис уже не слушала, готовя следующее своё откровение: прошлой ночью она думала о нашем школьном учителе мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.

- В конце концов, он такой, какой есть, - пояснила она. – Я представляла себе его руки, ждала – и ничего! Ни намёка на оргазм!

- А чего ты хотела? – отвечала я, кидая в рот арахис, - он слишком старый!

На пляже мы всегда расстилали полотенца в десяти футах от взрослых, скрупулёзно отсчитывая шагами нужное расстояние. Взрослые, мама и её друзья в широкополых соломенных шляпах с обвисшими полями, полулежали в шезлонгах, усеянных ликами Рода Стюарта вперемешку с разноцветными пломбирными рожками. Они кричали нам, чтобы мы не смели нырять, не смели окунать голову под воду, ведь мы с Дженис время от времени сбегали к кромке прибоя, чтобы охладить ступни. Мама говорила, что совать голову в пролив Лонг-Айленд равносильно тому, чтобы окунать её в чашу, полную раковой заразы, а я отвечала - нельзя говорить о раке всуе.

Подруга, которая вместе с ней работала добровольцем в Стэмфордской больнице, единственная из всей компании, чей нос не исправлял с помощью пластики наш сосед доктор Трентон, одинаково морщила этот нос, произнося «пролив Лонг-Айленд» и «помои», как будто между этими словами не было никакой разницы.

Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я в него верила; чем глубже я погружалась в морские волны, тем чаще мне в голову приходила мысль, что взрослые почти всегда ошибаются. Я пробовала воду языком - это была только вода, и ничего больше.