Alison Espach, "The Adults"

Они явились всем скопом, при полном параде, столпились позади нашего деревянного забора, изучая задний двор и выбирая местечко получше, будто пришли поглазеть на зверей в зоопарке.

Только что началась вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца.

Понятное дело, я от нее чего-то ждала. Мне было четырнадцать, у меня были выгоревшие на пляже кислотно-желтые волосы и по-женски полные сочно-бардовые губы. «Просто гигантская кровавая рана», - нахмурилась мама. Она не одобрила мой наряд – желтое приталенное и расклешенное книзу платье, танцующее вокруг бедер, в котором моя грудь устремлялась прямиком на север, но мне было все равно; я не одобряла всей этой затеи с домашней вечеринкой, которая могла запятнать все последующие.

Женщины в черных, синих, серых и коричневых лодочках мелькали в калитке - с самого начала было ясно, что вечер обречен на провал. Мужчины в темных остроконечных, как клинки, галстуках выдавали предсказуемое «привет».

«Добро пожаловать на нашу лужайку», - отвечала я с дурацкой ухмылкой. Они отводили глаза, так как это походило на грубость. Чересчур желтая я всех приводила в замешательство. Тут я медленно приблизилось к Марку Резнику - моему соседу и «моему может когда-нибудь парню».

Я вся подобралась и почувствовала некоторое напряжение. Подготовить свое тело к старшим классам можно было по-разному, кое-что я схватывала, но все же не на лету. Каждый день я предчувствовала, что должна проститься с частичкой себя; на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Джениз в своем новом узеньком бикини, презрительно оглядев мой слитный «Адидас», усмехнулась: «Эмили, тебе больше не нужен слитный купальник, у нас же не спортивное состязание». Но состязание было. Когда тебе четырнадцать, ты либо выигрываешь, либо проигрываешь, и Джениз не упускала этого из виду.

Тем утром она призналась: «В детстве я брила моих Барби, чтобы казаться себе лапочкой».

Она вздохнула и смахнула пот с бровей, как будто стояла августовская жара, делавшая ее чересчур откровенной, жалко только, климат в Коннектикуте жарким не назовешь. Да и наши признания тоже.

«Да что тут такого? Я в детстве была уверена, что мои груди – это опухоли», - зашептала я в страхе, что нас могут услышать взрослые.

На Джениз это не произвело впечатления.

“Ладно, когда я была ребенком, я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь выпарится». Я даже созналась, что иногда до сих пор верю, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в разгар лета. Но Джениз была уже на полпути к очередному признанию: прошлой ночью она думала о нашем учителе старших классов - мистере Хеллере, не взирая даже на его усы. «За которые мы не можем его осуждать, - и добавила, - я представляла руки мистера Хеллера и ждала… но ничего! Никакого оргазма».

«А чего ты ждала?- удивилась я, закинув в рот арахис. - Он же старый!»

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно отмеряли расстояние в шагах. Мама и ее подруги, откинувшись в креслах с изображением лица Рода Стюарта, в мягких соломенных шляпах и с неоновыми рожками с мороженым кричали: «Не суйте голову под воду!» - пока мы с Джениз подбегали к воде помочить ноги. Мама уверяла, что окунуть голову на Лонг Айлэнд Саунд было сродни нырянию в лоханке с раком. «Ты не должна так запросто говорить о раке» - упрекнула я. Единственная женщина (они с мамой работали волонтерами в Стэмфордском госпитале), чей нос не был творением нашего соседа доктора Трэнтона, зажимала его всякий раз при упоминании «Лонг Айлэнд Саунд» или «сточных вод», как будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше я слышала о загрязненной воде, тем меньше я это замечала; чем глубже я в нее погружалась, тем больше убеждалась, что все уставы взрослых ошибочны. Это была вода, самая настоящая вода, каждый раз, когда я пробовала ее на вкус.