Элисон Эспач
Взрослые

Прибывая сразу по нескольку человек, гости в изысканных вечерних туалетах вливались в беспорядочный рой тех, кто уже толпился за деревянным забором нашего двора; словно посетители зоопарка, жаждущие получше разглядеть животных, они, вытягивая шеи, пытались поверх плеч друг друга высмотреть, что же происходит там, в глубине.

Празднование пятидесятилетнего юбилея отца уже началось.

Честно признаться, я и в самом деле чего-то ждала. Мне было четырнадцать, волосы, которые я осветляла на пляже при помощи лимонного сока, слегка слиплись, сочные красно-коричневые, мягкие и пухлые губы были точь-в-точь как у взрослой женщины; незадолго до начала праздника мама сказала, что они напоминают ей огромную рану. Мой наряд - короткое желтое платье с облегающим верхом, подчеркивающим стоячую грудь, и свободным, покачивающимся на бедрах низом, – мама тоже осуждала, но мне было наплевать; потому что ничуть не меньше я осуждала их вечеринку, весь этот званый прием, который, как позже выяснится, станет последним подобным мероприятием.

Женщины проходили в ворота в разноцветных лодочках на шпильках: черных, синих, серых или коричневых – одно только это уже говорило о провале, потому что никак не вязалось с праздником на лужайке. Мужчины были одеты в темные галстуки, формой напоминающие мечи, и все они говорили мне практически одно и то же, что-то типа: «Привет!»

«Добро пожаловать», - отвечала я с глупой улыбкой. Никто из них ни разу не взглянул мне в глаза, потому что это считалось неприличным или чем-то вроде того. Для них я была всего лишь робким желтым цыпленком, и я потихоньку продвигалась поближе к нашему соседу Марку Резнику, который на сегодняшний вечер мог бы сойти за моего парня.

Я старалась держать спину прямо, а в речи делала упор на согласные. До начала учебного года – я шла в среднюю школу - нужно было как-то изменить свой облик, и постепенно я улавливала определенные принципы, но не так быстро, как мне того хотелось бы. Казалось, что с каждым днем я вынуждена расставаться с какой-то частью себя прежней; как, например, неделю назад моя лучшая подруга Дженис, в новом бикини бандо, смерила взглядом мой совмещенный адидасовский купальник и сказала:

- Эмили, не носи его больше, мы ведь не на соревнованиях.

Но отчасти это было именно соревнование. В четырнадцать любая мелочь может принести тебе поражение или победу, и Дженис пристально за этим следила.

Сегодня утром на пляже Дженис призналась мне, что раньше, чтобы чувствовать себя более красивой, она отрезала своим барби волосы. Сказав это, она вздохнула и отерла лоб, будто бы августовская жара заставила ее разоткровенничаться. Но в этом августе температура в Коннектикуте даже разочаровывала своей гуманностью. Как, собственно, и наши признания.

- Это ерунда, - шепнула я в ответ, опасаясь, что взрослые могут меня услышать. – В детстве я думала, что мои груди – это опухоль.

Похоже, Дженис это не впечатлило.

- А еще я садилась на солнышке и ждала, что моя кровь высохнет, - продолжила я, попутно признаваясь, что до сих пор иногда еще верю в то, что кровь может испариться, словно кипящая вода или лужа в знойный летний день. Но Дженис уже погрузилась в свое следующее откровение. Прошлой ночью она грезила о мистере Хеллере – он учил нас с пятого по восьмой класс - несмотря даже на его усы.

- Нельзя же винить человека за усы, - справедливо заметила она. – Я представила себе его руки и стала ждать, только вот - фигушки! - никакого оргазма.

- А что ты хотела! - ответила я, запихивая в рот арахис. – Он же почти старик.

На пляже взрослые всегда располагались метрах в трехстах позади нас. Мы тщательно вымеряли шагами это расстояние. Моя мать и ее подруги в больших соломенных шляпах на головах раскидывались в пляжных креслах с изображением Рода Стюарта или конусообразного мороженого и, когда мы с Дженис, желая охладить ноги, бежали к водной кромке, кричали нам: «Не лезьте в воду!». Мама утверждала, что купаться в проливе Лонг-Айленд-Саунд - то же самое, что окунуть голову в тазик с раковыми клетками. «Нельзя говорить о раке так обыденно», - говорила я в ответ. А женщина, которая вместе с мамой безвозмездно помогала в Стэмфордской больнице – единственная среди всех, кто не сделал у моего соседа, доктора Трентона, пластической операции на носу – зажимала свой нос всякий раз, когда произносила «Лонг-Айленд-Саунд» или же «канализация», как будто бы между ними вообще не существовало никакой разницы. Но сколько бы все ни твердили мне о загрязнении, я его не замечала; и чем дальше я заходила в воду пролива, тем больше убеждалась в том, что взрослые ошибаются. Это была вода, я не раз пробовала ее на вкус, - самая что ни на есть обычная вода.