Они появлялись партиями, предпочтительно в строгой одежде, скапливаясь у нашей изгороди и заглядывая друг другу через плечо в наш двор, будто толпа зевак в зоопарке у вольера с диковинным животным.

Так началось празднование пятидесятилетия моего отца.

Я действительно была полна ожиданий. Мне было 14, мои волосы ещё пахли лимоном после пляжа, но мои губы уже были бордовыми и полными, как у женщины, а рот, по словам моей мамы, «зиял, как огромная рана». Она не одобрила моего наряда, жёлтого облегающего платья с юбкой-колоколом, обхватившем бёдра и подчеркнувшим бюст, будто магнитную стрелку компаса в поисках севера. Но мне было всё равно, меня не радовала уже сама идея всего этого домашнего торжества, которая по десятибалльной шкале определённо получила бы единицу.

Женщины в чёрных, синих, коричневых и серых лодочках проходили через ворота, и вечеринка уже была хуже некуда. Мужчины с заострёнными, как мечи, тёмными галстуками говорили нечто банальное вроде «Здравствуйте».

- Добро пожаловать к нам на лужайку, - отвечала я с идиотской ухмылкой, и никто не смотрел мне в глаза, потому что это считалось грубым или что-то типа того. Я была слишком труслива, слишком стеснительна для присутствующих, поэтому я придвинулась ближе к Марку Резнику, моему соседу и, возможно, будущему парню.

Я приосанилась и стала так, чтобы подчеркнуть достоинства своей фигуры. Существовало множество способов подготовиться к старшей школе, и я потихоньку осваивала их, но не так быстро, как хотелось бы. Казалось, каждый день я прощалась с частичкой старой себя. Скажем, неделей ранее на пляже моя лучшая подруга Дженис в новеньком бикини посмотрела свысока на мой простой закрытый «адидас» и сказала: «Эмили, ну почему ты ещё носишь закрытый купальник? Это же не соревнование!» Но в каком-то смысле всё было именно так. В 14 лет постоянно в чём-то выигрываешь или проигрываешь, и Дженис понимала это как никто другой.

- В детстве я брила Барби налысо, чтобы чувствовать себя симпатичнее, - призналась Дженис утром этого дня на пляже.

Она вздохнула и потёрла бровь, словно это августовская жара заставила её разоткровенничаться, но погода в Коннектикуте стояла удручающе гуманная. Такие вот у нас были признания.

- Ерунда, - откликнулась я, - когда я была маленькая, мне казалось, что грудь – это опухоль.
Последние слова я прошептала в страхе, что взрослые могут нас услышать.

На Дженис это не произвело особого впечатления.

- Хорошо, в детстве я сидела на солнце и ждала, пока моя кровь закипит, - добавила я. Честно говоря, я всё ещё верила в то, что кровь может испариться, как вода из кастрюли или лужа в летнюю жару. Но Дженис уже заговорила о своем следующем секрете, касающемся мистера Хеллера, нашего школьного учителя, о котором она думала прошлой ночью несмотря ни на что, даже на его усы.

- Мы не можем винить его за это, - сказала она. – Я подумала о руках мистера Хеллера и подождала. И ничего. Никакого оргазма.

- Ну а ты чего ожидала? - ответила я, засовывая в рот орешек. - Он же такой старый.

На пляже взрослые всегда располагались на десять футов дальше от наших полотенец. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. Мама и её друзья в соломенных шляпах с большими мягкими полями сидели в креслах с портретом Рода Стюарта и рекламой мороженого неестественного цвета. Вслед убегающим к желанной воде нам с Дженис неслось: «Не ныряйте с головой!» Мама говорила, что погружать голову под воду залива Лонг-Айленд – это всё равно, что сунуть голову в миску, полную раков, на что я просила её не упоминать рак всуе. Женщина, которая вместе с мамой помогала в больнице Стэмфорд, единственная среди присутствующих, которой наш сосед доктор Трентон не делал пластику носа, морщилась каждый раз, услышав «Лонг-Айленд» или «бытовые отходы», будто это означало одно и то же. Но чем больше говорили об уровне загрязнения, тем менее реальным оно казалось, чем больше я погружалась в воду, тем ошибочнее звучали все слова взрослых. Это была самая настоящая вода, прекрасная вода, которую я снова и снова пробовала на вкус.