Гости, разодетые в вечерние костюмы, столпились за деревянным забором и, приподнимаясь на цыпочки, как в зоопарке, когда хотят рассмотреть животных, заглядывали на задний двор поверх чужих голов.

Начиналась вечеринка по случаю пятидесятилетнего юбилея папы.

Само собой я была в предвкушении чего-то - в четырнадцать-то лет! Волосы после пляжа напоминали выжатый лимон, губы сочные, по-женски полные и, как сказала днем мама, похожи на открытую рану. Платье мое, желтое, с облегающим лифом и пышной юбкой, ласкающей бедра, пока грудь смотрит на север, маме явно не нравилось, но кому какое дело - мне тоже кое-что не нравится, например, подобные домашние приемы.

Женские ножки переступали через порог в бальных туфлях темного цвета, намекавшего на провал вечеринки. На мужских шеях красовались не галстуки, а какие-то шпаги, изо рта вылетали заученные фразы, одна из которых: "Здравствуйте".
- Добро пожаловать на наш газон! - глупо улыбаясь, говорила я им вслед: в глаза мне никто не смотрел, будто это неприлично.
Всех смущал мой вызывающе желтый образ и шаг за шагом я оказалась рядом с Марком Резником, не только соседом, но вполне возможно и парнем-на-вечер.

Все дело в осанке и правильном произношении - у меня они все лучше. Приходится прилагать определенные усилия, чтобы стать своим человеком в средней школе, я стараюсь как могу, но хотелось бы побыстрей. Ради этого прощаюсь с частичкой своего 'я' чуть ли не каждый день, как, например, неделю назад на пляже, когда Дженис, моя лучшая подружка, красуясь в новом мини-бикини, глянула на меня сверху вниз:
- Эмили, - пропела она, - не носи закрытый купальник. Ты не на спортивных соревнованиях.
А где же еще? Когда тебе четырнадцать, каждая мелочь имеет значение, то выигрываешь, то проигрываешь и уж от Дженис пощады не жди.
- В детстве я срезала волосы Барби, чтобы себя чувствовать красивее, - сегодня утром на пляже призналась Джениc, вздыхая и утирая лоб, словно жара виновата в такой искренности. Только вот жара в Коннектикуте одно разочарование. Ну что ж, поиграем в признания. Чтобы взрослые не услышали, в ответ прошептала:
- Подумаешь, а я в детстве думала, что моя грудь - опухоль.
Дженис даже не ахнула.
- Ладно. В детстве я садилась на солнце и ждала, когда моя кровь испарится.
Надо признаться, даже сейчас мне иногда кажется, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в разгаре лета. Но Дженис уже углубилась в следующую исповедь, признаваясь, что ночью грезила о нашем учителе мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже его усы.
- За которые мы не можем его винить, - как раз говорила она, - руки мистера Хеллера, я так ясно их представила, замерла в ожидании и ничего. Никакого оргазма.
- Чего ж ты хотела, - отправляя орешек в рот, ответила я, - от старика-то.

На пляже взрослые располагались позади наших полотенец всегда в трех метрах. Мы специально отмеряли расстояние шагами. Мама и ее подруги надевали соломенные шляпы с обвисшими полями и, откинувшись в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых конусов мороженого, кричали: " Не ныряйте!", когда мы с Дженис бегали к кромке воды намочить ноги. Мама сказала, что окунуть голову в пролив Лонг-Айленд все равно, что засунуть в миску с раками, на что я ответила:
- Не стоит ни с того ни с сего вспоминать слово "рак".
Женщина, работающая на общественных началах с мамой в стамфордской больнице, зажимала нос - единственнный, к которому не прикасался мой сосед пластический хирург доктор Трентон - как при упоминании Лонг-Айленда, так и сточных вод, словно это одно и то же. Но чем больше все вокруг твердили о загрязнения, тем меньше я его замечала - погружаясь все глубже в воду, начинала думать, что взрослые не правы во всем. Обычная вода, все больше убеждалась я, снова и снова пробуя ее на вкус.