Алисон Эспач «Взрослые»

Они пришли гурьбой, в вечерних нарядах, собравшись в одну большую толпу за нашим деревянным забором, заглядывая друг другу через плечо во двор, как люди в зоопарке, желающие получше разглядеть животных.

Празднование пятидесятилетия моего папы вот-вот началось.

Это правда, что я ждала чего-то такого. Мне было 14 лет, мои волосы слиплись от морской воды, губы красно-коричневого цвета, мягкие, полные и женственные, налились кровью и пылали как «огромная рана», как заявила мне моя мама утром. Ей не понравился мой наряд, желтое платье в обтяжку, подчеркивающее мои бедра и приподнимавшее мою грудь кверху, впрочем, мне было все равно; мне не нравилась эта вечеринка, самая никудышная из всех этих домашних мероприятий.

Женщины заходили в калитку, в черных, голубых, серых и коричневых туфлях-лодочках, вечеринка обещала с треском провалиться. Мужчины в остроконечных черных галстуках-бабочках, как и следовало ожидать, банально поздоровались, сказав: «Привет».

«Милости просим на нашу лужайку», - бросила я, глупо улыбаясь и не оборачиваясь, и ни один из них не посмотрел мне в глаза, потому что это считалось вроде как неприличным. Я была слишком застенчивой, слишком стеснялась окружающих и придвинулась поближе к Марку Резнику, моему соседу, парню, в которого втайне была влюблена.

Я выпрямилась и собралась с духом. Существовали определенные упражнения, которые надо было выполнять, чтобы приобрести хорошую физическую форму к школе, и я в них разбиралась, но постепенно, не так быстро как хотелось бы. Ежедневно, кажется, я расставалась с прежними привычками; на прошлой неделе на пляже, моя лучшая подруга Дженис в своем новом бикини на ниточках, оглядев мой купальник Адидас, сказала: «Эмили, тебе больше не нужен купальник. Это не спортивное соревнование». Но дух соревнования был. Можно знать победы и поражения в свои 14 лет, а Дженис вела им счет.

«Когда я была ребенком, я выдрала волосы у своих Барби, чтобы самоутвердиться», - призналась мне Дженис тем утром на пляже.

Она вздохнула и приподняла брови, как если бы жаркий август сделал ее чересчур откровенной, но жаркая погода Коннектикута неутешительно обязывала соблюдать приличия. Так мы поверяли друг другу свои тайны.

«Это ерунда, - ответила я. – Когда я была ребенком, я думала, что мои груди это раковые опухоли». Я шептала, боясь, что взрослые нас услышат.

Дженис осталась равнодушной.

«Да ладно, ребенком я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится», - произнесла я. Я предполагала, что, между прочим, кровь может испариться как кипящая вода или лужа под июльским солнцем. Но Дженис уже давно признавалась мне, что прошлой ночью она мечтала о нашем школьном учителе мистере Геллере, несмотря на его усы. «За это его нельзя упрекнуть», - заявила Дженис. «Я представила себя в руках мистера Геллера, замерла в ожидании, и ничего. Никакого оргазма».

«А чего ты хотела? – возразила я, засовывая арахис в рот. - «Он слишком стар».

На берегу, взрослые всегда сидели на расстоянии десяти футов за нашими полотенцами. Мы тщательно мерили расстояние шагами. Моя мама и ее подруги в мягких соломенных шляпах лежали в креслах, чьи обивки украшало лицо Рода Стюарта и неоновые стаканчики мороженого, и кричали, «Не окунайтесь!», в то время как Дженис и я сбегали к кромке воды, чтобы охладить ноги. Моя мама говорила, что окунуться в залив Лонг-Айленда, все равно, что сунуть голову в пасть дьявола, на что я отвечала, «Не поминай его на ночь глядя». Женщина, работавшая добровольцем с моей матерью в больнице Стэмфорда, единственная, кто не сделала ринопластику у моего соседа доктора Трентона, презрительно кривила нос, произнося слова «залив Лонг Айленда» или «клоака», как если бы между этими двумя выражениями не было никакой разницы. Но чем больше людей говорили об инфекции, тем меньше я ее замечала; чем глубже я ныряла в воду, тем больше взрослые заблуждались во всем, как это казалось мне. Это была вода, вода как вода, которую я всякий раз пробовала на вкус.