Они прибыли все вместе, одетые, как подобает в таких случаях. За оградой стояла огромная толпа гостей, каждый старался рассмотреть наш задний двор из-за плеча впередистоящего, они словно разглядывали животных в зоопарке.

Начался пятидесятый день рождения отца.

Я действительно чего-то ждала. Мне было четырнадцать, волосы все еще липкие от лимона после пляжа, губы коричнево-малинового цвета, сочные и полненькие, как у взрослой женщины. Или красно-коричневые, словно «огромная рана», так их назвала мама в тот день. Ей не понравилось как я оделась, но мне было все равно. Желтое летнее платье облегало бедра и подчеркивало грудь. Вечеринка мне не нравилась, этот пышный прием гостей будет последним.

Через калитку проходили женщины в черных, синих, серых или коричневых туфлях на высоком каблуке, вечеринка не задалась с самого начала. Мужчины в острых, похожих на мечи, галстуках говорили банальности вроде: “Привет”.

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с глупой улыбкой, никто из них не смотрел мне в глаза, наверное, считали это невежливым. Я была слишком робкой и застенчивой, чтобы привлечь чье-то внимание. Я осторожно подошла к Марку Резнику, моему соседу и может-быть-когда-нибудь парню.

Я старалась держать спину прямо и делала сильный упор на согласных. Существовали определенные манеры поведения, как правильно преподнести и подготовить свое тело к старшей средней школе. Я потихоньку вникала в это, но не достаточно быстро. Казалось, каждый день я прощалась с частичкой себя. Неделю назад на пляже, моя лучшая подруга Дженис, одетая в новый бикини, посмотрела на мой монокини «Адидас» и сказала: “Эмили, хватит уже носить его. Мы же не на спортивном соревновании”. Но отчасти это было так. Когда тебе четырнадцать, можно выиграть или проиграть во всем, и Дженис следила за этим.

- В детстве я сбривала волосы куклам, чтобы казаться себе симпатичнее, - призналась Дженис, тогда утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, словно это августовская жара сделала ее такой откровенной, но лето в Коннектикуте было, к сожалению, слишком мягким. Мы продолжали исповедоваться.
- Это ничего. Я в детстве думала, что мои груди это опухоли, - прошептала я, боясь, как бы взрослые не услышали.

На Дженис это не произвело никакого впечатления.

- Ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, когда у меня кровь испарится, - сказала я. Хотела признаться, что по-прежнему верила, будто кровь может исчезнуть, выкипеть как вода или высохнуть как лужа в разгар лета. Но Дженис уже начала рассказывать о том, как прошлой ночью она думала об учителе из нашей младшей средней школы, мистере Хеллере, игнорируя все, даже его усы.
- Нельзя винить его в этом – сказала она, - я думала о руках мистера Хеллера, ждала-ждала и ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты ожидала? – ответила я, положив в рот арахис, - он же такой старый.

На пляже взрослые обычно сидели в десяти шагах от наших полотенец. Мы всегда внимательно измеряли это расстояние. Мама и ее подруги носили гибкие соломенные шляпы. Они сидели, откинувшись на стульях, разрисованных лицом Рода Стюарта и блестящими конусами мороженного. Женщины все время кричали: «Не окунайте голову!», когда мы с Дженис бежали к воде помочить ноги. Мама всегда говорила, сунуть голову в пролив Лонг Айленд, что окунуть ее в пораженную раком кишку. На это я отвечала: “Ты бы не произносила «рак» столь небрежно”. Одна женщина, работавшая с мамой в Стемфордской больнице, постоянно зажимала нос, когда говорила «пролив Лонг Айленд» или «канализация», словно между ними не было никакой разницы. В этих местах только она не сделала пластическую операцию у нашего соседа, доктора Трентона. Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Позже я целиком окунулась в воду и еще более убедилась в том, что взрослые во всем заблуждаются. Всего лишь вода, сколько я ни пробовала ее языком на вкус, она ничем не отличалась от обычной.