The Adults
Alison Espach, "The Adults" (отрывок)

Они приехали все сразу, в «строгих вечерних костюмах», и столпились за деревянным забором, заглядывая друг другу через плечо в наш задний двор, словно люди в зоопарке, желающие лучше рассмотреть животных.

Вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца только что началась.

Сказать по правде, я чего-то ждала. Мне было четырнадцать, мои волосы были липкими от лимона с пляжа, губы – багровыми, сочными и полными, как у женщины, красными и удушающими, словно «огромная рана», как выразилась в тот день мама. Она была не в восторге от моего прикида, жёлтого платья, которое скрывало бёдра и подчёркивало грудь, но мне было всё равно. Я была не в восторге от этой вечеринки, от всего этого домашнего мероприятия, которое станет в своём роде последним.

Женщины заходили в ворота в чёрных, синих, серых, коричневых туфлях на каблуках; вечеринка с самого начала подтверждала свою безуспешность. Мужчины носили тёмные, острые, словно мечи, галстуки и говорили предсказуемые вещи, вроде «привет».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я, глупо улыбаясь, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было невежливо или типа того. Я была слишком трусливой, слишком стеснительной для них всех, и я медленно подошла к Марку Резнику, моему соседу и потенциальному ухажёру.

Я держала спину и чеканила слова. Существовали определённые правила, которых следовало придерживаться при подготовке к старшей школе, и я постепенно становилась популярной, но не слишком быстро. Казалось, каждый день я прощалась с частью себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в новом бикини на завязках презрительно посмотрела на мой цельный «Адидас» и сказала:
- Эмили, тебе больше не нужен цельный купальник. Это же не спортивное соревнование.
Но отчасти это оно и было. Когда тебе четырнадцать, можно выиграть и проиграть в чём угодно, и Дженис следила за этим.

- В детстве я обрила кукол Барби, чтобы чувствовать себя красивей, - призналась Дженис раньше тем утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, как будто бы именно августовская жара заставила её разоткровенничаться, но Коннектикутская жара была на разочарование сдержанной. Как и наши признания.

- Ну и что. В детстве я думала, что моя грудь – это опухоль. – Прошептала я, боясь, что взрослые могут нас услышать.

Дженис это не впечатлило.

- Ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, пока кровь испарится, - сказала я. И добавила, что порой всё ещё верю, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже была на полпути к следующему признанию, сознавшись, что прошлой ночью она думала об учителе средних классов мистере Геллере, даже несмотря на его усы.
- За которые мы не можем осуждать его, - сказала Дженис. – Я подумала о руках мистера Геллера и стала ждать, и ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты хотела? – Спросила я, запихивая арахис в рот. – Он же такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах позади наших полотенец. Мы тщательно отмеряли шагами это расстояние. Мама и её друзья носили болтающиеся соломенные шляпы и откидывались в креслах, на которых было нарисовано лицо Рода Стюарта и неоновый рожок мороженого, и кричали, когда Дженис и я бежали к воде, чтобы охладить ступни:
- Голову не мочите!
Мама говорила, что намочить голову в проливе Лонг-Айленд, всё равно, что окунуть её в чашу с раковыми клетками, на что я отвечала:
- Не говори так просто о раке.
Женщина, работающая с мамой на общественных началах в стэмфордской больнице, единственная, кому наш сосед доктор Трентон не сделал ринопластику, зажимала нос всякий раз, когда произносила «пролив Лонг-Айленд» или «сточные воды», как будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем дальше я погружала своё тело в воду, тем больше мне казалось, что взрослые ошибаются во всём. Это была вода, всё больше и больше похожая на воду с каждым разом, когда я пробовала её на язык.