Гости шли гурьбой, в «предпочтительно смокинг» одетые, собрались в большую кучу за нашей оградой, заглядывая друг другу через плечо, за дом, глазея, будто в зоопарке на зверей.

Празднование пятидесятилетия отца было в самом начале.

Я и вправду чего-то ждала. Мне было четырнадцать: волосы липкие, в лимоне после пляжа; губы тёмные, сочные, пухлые как у женщин, намалёванные красным «как гигантская рана» - так сказала мама. Ей не нравилось моё платье, жёлтое, облегающее и расклешённое, нежно струящееся по бёдрам и направлявшее груди куда им и должно, вверх. Мне было всё равно – мне не нравился весь этот устроенный дома вечер, который станет последним в своём роде.

Женщины проходили через калитку в чёрных и синих и серых и бурых лодочках: в низах приём уже не задался. Мужчины носили острые тёмные галстуки, словно мечи, и изрекали банальности вроде «здравствуйте».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала им я, растянув до ушей рот, и никто не смотрел мне в глаза, потому что это невежливо или невоспитанно. Слишком жёлтая, слишком всех раздражающая, я придвинулась чуть ближе к Марку Резнику – своему соседу и потенциально будущему ухажёру.

Я встала прямее и постаралась почётче произносить согласные. К старшим классам школы нужно было готовиться, научиться нужным образом держать себя и своё тело. Я не успевала, хоть и догоняла мало-помалу. Казалось, мне ежедневно приходится прощаться с частичкой себя. Как на прошлой неделе на пляже, когда Дженис, моя лучшая подружка, в своём крошечном бикини свысока посмотрела на мой сплошной купальник от «Адидас» и заявила:

- Эмили, тебе больше не нужен сплошной купальник. Здесь не соревнования.

Тем не менее в каком-то смысле соревнование шло. Можно проиграть или выиграть в чём угодно, когда тебе четырнадцать, и Дженис вела счёт.

- В детстве я сбрила волосы своим Барби, чтобы казаться себе симпатичнее, - созналась она тем утром на пляже.

Вздохнув, она вытерла лоб, словно это августовская жара побуждала её к чрезмерной честности; но в Коннектикуте жара была обескураживающе корректной. Такими же были и наши признания.

- Это пустяки, - ответила я. – Я в детстве думала, что у меня опухоль – там, где грудь.

Я шептала, боясь, что иначе услышат взрослые; но Дженис впечатлить не удалось.

- А ещё я в детстве сидела на солнце и ждала, что моя кровь испарится, - добавила я. И призналась, что иногда до сих пор верю, будто кровь может исчезнуть как кипящая вода или летняя лужица.

Однако Дженис уже вовсю откровенничала дальше: оказывается, прошлой ночью он думала о нашем учителе в средних классах, мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на усы.

- Мы же не можем винить его за усы, - сказала она. – Я подумала о руках мистера Хеллера, и подождала, и ничего не случилось. Оргазма не было.

- Ничего удивительного, – возразила я, засовывая в рот очередной орешек, – он же такой старый!

На пляже взрослые всегда садились в десяти футах за нами. Расстояние от наших полотенец мы тщательно отмеряли шагами. Мама и её приятельницы в обвисших соломенных шляпах полулежали в креслах, разрисованных лицом Рода Стюарта и яркими цветными рожками мороженого, и кричали «Не окунайся с головой!» как только мы с Дженис подбегали к воде намочить ноги. Мама говорила, что окунуться с головой в залив Лонг-Айленд - это всё равно что обмакнуть голову в тазик с карциномой, а я упрекала её:

- Не следует походя бросаться такими словами, как «карцинома»!

Работавшая на добровольных началах с мамой в больнице Стамфорда дама – единственная из них, к носу которой не приложил руку наш сосед доктор Трентон - зажимала себе ноздри всякий раз, произнося «залив Лонг-Айленд» или «нечистоты», будто между ними нет никакой разницы. Но чем больше вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его видела; чем дальше я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всём ошибаются. Это была вода, всё больше похожая на воду с каждым разом, как я пробовала её на вкус.