Они появились за деревянным забором нашего дома все вместе, одной большой толпой, в коктейльных платьях и смокингах, как было указано в приглашении, и стали заглядывать во двор позади дома из-за спин друг друга, словно посетители зоопарка, пытающиеся лучше увидеть животных.


Прием гостей в честь пятидесятилетия моего отца начался.


У меня, действительно, было какое-то предчувствие. Мне 14 лет, волосы слегка слиплись от купленного на пляже лимонада, мягкие женственно пухлые губы лоснятся от густого слоя красной помады. «Какая гигантская рана», - сказала про них моя мать чуть раньше в тот день. Ей не понравился ни мой внешний вид, ни мое желтое платье, обтягивающий лиф которого высоко взметнул грудь, а широкая юбка плавно покачивалась вокруг бедер. Мне было все равно, что она думает. Мне не нравилось это мероприятие, этот домашний званый вечер, которому суждено было стать последним в своем роде.


Женщины в черных, голубых, серых, коричневых туфлях-лодочках вошли в ворота. Прием не задался со списка приглашенных. Мужчины в темных острых как шпаги галстуках произнесли банальные слова вроде:


- Здравствуйте.


- Добро пожаловать в сад, - ответила я с широкой глупой улыбкой. Ни один из них не взглянул мне прямо в глаза, наверное, потому, что его сочли бы невежливым, или еще почему-то. С точки зрения присутствующих мое платье было слишком желтым, а я сама слишком вызывающей. Я приблизилась вплотную к нашему соседу Марку Резнику, моему может-быть-когда-нибудь бойфренду.


Я выпрямила спину и старалась четко выговаривать согласные. В старших классах школы существует несколько вариантов правильной позы, к которым свое тело надо подготовить, я постепенно им училась, но недостаточно быстро. У меня вообще было ощущение, что каждый день мне приходится прощаться с какой-то привычной частью самой себя. Так, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Джэнис в новом микроскопическом бикини, бросив взгляд на мой сплошной купальник «Адидас», заметила:


- Эмили, больше не носи сплошной купальник - ты же не на соревнованиях.


Однако, в каком-то смысле, это все же было соревнование. Можно выиграть или проиграть в чем угодно, когда тебе 14 лет, Джэнис же внимательно следила за ходом соперничества.

- Когда я была маленькая, я сбривала волосы у кукол Барби, чтобы казаться себе красивее, - призналась Джэнис в тот день утром на пляже.


Она вздохнула и провела рукой по лбу таким жестом, будто это августовская жара вынудила ее так откровенничать, однако жара в Коннектикуте была разочаровывающе пристойной. Как и наши признания.

- Ну и что? Когда я была маленькая, я думала, что у меня в груди опухоль, – сказала я шепотом, чтобы не услышали взрослые.


Мое признание Джэнис не впечатлило.


- А еще, когда я была маленькая, - не унималась я, - я сидела на солнце и ждала, когда у меня выпарится кровь. И до сих пор мне еще иногда кажется, что кровь, и правда, может выкипеть как вода или испариться как лужа на солнце.


Джэнис тем временем уже набрала воздуха в легкие и открыла рот, чтобы сделать следующее признание. Она сказала, что прошлой ночью она фантазировала о нашем учителе средних классов мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.


- Ну, за них-то мы не можем его винить, - сказала Джэнис. – Я представляла себе руки мистера Хеллера и долго ждала, но ничего не вышло. Оргазма у меня не было.


- Ничего удивительного, – прокомментировала я, запихивая в рот арахис. – Он же такой старый.


На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших полотенец - мы тщательно измерили расстояние шагами. Моя мать и ее подруги в мягких соломенных шляпах полулежали в шезлонгах, на которых были изображены портреты Рода Стюарта и неоновые трубочки мороженого. Когда мы с Джэнис бросились к воде немного охладить ноги, взрослые крикнули нам вслед, чтобы мы не ныряли с головой. Моя мать как-то сказала, что окунуть голову в пролив Лонг-Айленд – это все равно, что вымыть ее канцерогенами. В ответ я посоветовала ей не говорить о раке так небрежно. Женщина, которая работала вместе с матерью волонтером в больнице в Стэмфорде – единственная из работавших там, к носу которой наш сосед, пластический хирург, доктор Трентон не приложил руку – зажимала нос пальцами, когда произносила слова «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», словно между ними не было никакой разницы. Однако чем больше все говорили о загрязнении воды, тем меньше я его замечала. Чем глубже я погружалась в воду, тем больше взрослые казались мне неправыми во всем. Это была вода; каждый раз пробуя ее на вкус, я все больше убеждалась, что это просто вода.