Элисон Эспач «Взрослые» (отрывок)

Они прибыли одной большой группой, все такие « форма одежды вечерняя», и, столпившись за нашим деревянным забором, пытались заглянуть внутрь двора, выглядывая из-за спин впереди стоящих. Их можно было сравнить с посетителями зоопарка, пытающимися получше разглядеть зверей в клетке.

Званый вечер по случаю пятидесятилетия моего отца только что начался.

Я в самом деле чего-то ожидала от этой вечеринки. Мне было четырнадцать, мои волосы все еще были слипшимися от морской воды и пахли лимоном, мои губы, сочные и алые, и полные, как у взрослой женщины, напоминали «зияющую рану», как сказала сегодня утром мама. Ей не нравилось мое желтое платье, приталенное и расширенное книзу, оно обрамляло бедра и делало выше грудь, но мне было все равно. Мне не нравился этот званый вечер, это целиком и полностью домашнее торжество, последнее из ряда подобных событий.

Женщины входили в ворота, обутые в черные, синие, коричневые и серые туфли-лодочки, и уже поэтому затея устроить вечер на траве казалась неудачной. Мужчины были в темных галстуках, остроконечных, как мечи, и говорили банальности, вроде: «Здравствуйте».

«Добро пожаловать к нам на лужайку», отвечала я с глупой улыбкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, как будто то, как я выглядела и то, что я говорила было грубым или еще каким. Я смущала всех присутствующих своим видом, своим слишком желтым платьем, и поэтому я мелкими шажками стала продвигаться поближе к Марку Реснику, моему соседу, который, возможно, в один прекрасный день станет моим парнем.

Я расправила плечи и старалась четко произносить согласные. Существуют определенные правила подготовки своего тела к старшим классам, и я постепенно добивалась результата, хотя и не слишком быстро. Казалось, каждый день я прощалась с какой-то частью самой себя, например, на прошлой неделе на пляже, моя лучшая подруга Дженис, в своем бикини на завязочках, презрительно оглядев мой закрытый купальник Адидас, произнесла: «Эмили, тебе больше не нужен закрытый купальник, это же не спортивные соревнования». Но в каком-то смысле это были именно соревнования. В четырнадцать лет ты могла проиграть или выиграть в чем угодно, а Дженис отслеживала подобные моменты.

«Когда я была маленькой, я обрила своих кукол Барби наголо, чтобы самой казаться красивее», призналась Дженис в то утро на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто бы августовская жара вынудила ее к откровениям, но жара в Коннектикуте была неутешительно сдержанная; Впрочем, как и наши признания.

«Это еще что», ответила я. «Когда я была маленькой, я думала, что груди – это опухоль», прошептала я, опасаясь, что взрослые нас услышат.
Но на Дженис это не произвело впечатления.

«Ну, ладно, когда я была ребенком, я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится», сказала я. Я также призналась, что иногда и сейчас думаю, что кровь может исчезнуть подобно выкипающей воде, или высыхающей летом луже. Но Дженис уже наполовину погрузилась в свое следующее откровение, признаваясь в том, что прошлым ночью она думала о нашем учителе в средних классах, господине Хеллере , несмотря ни на что, даже на его усы. «Нельзя же его винить за это», заявила Дженис. «Я думала о его руках и затем ждала, но ничего. Никакого оргазма».


«А чего ты ожидала?», спросила я, засунув в рот арахис. «Он ведь такой старый».

На пляже взрослые всегда располагались футах в десяти от наших полотенец. Мы тщательно измеряли это расстояние шагами. Моя мать с друзьями в мягких соломенных шляпах полулежали в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и неоновых рожков с мороженым и кричали: «Не окунись с головой!», в то время как мы с Джэнис бежали к воде, чтобы охладить ноги. Моя мать говорила, что «окунаться с головой в Лонг Айленд Саунд было то же самое, что погрузить голову в емкость с канцерогенами - рак заработаешь», на что я отвечала: «Ты не должна говорить о раке так про между прочим». Женщина, которая работала вместе с моей матерью на добровольных началах в госпитале Стэмфорд, единственная женщина, которой наш сосед доктор Трентон не делал пластическую операцию на носу, всякий раз произнося «Лонг Айленд Саунд» или «сточные воды», зажимала нос, будто эти два слова означали одно и то же. Но чем больше все говорили о заражении, тем меньше я верила в это, чем больше мое тело погружалось в воду, тем больше казалось, что взрослые во всем ошибаются. Это была вода, и всякий раз, когда я языком пробовала ее на вкус, она все больше и больше напоминала воду.