Все они появились почти одновременно, образуя шумную толпу возле деревянной изгороди. В строгих костюмах и вечерних платьях они нетерпеливо заглядывали во двор, как зрители в зоопарке, желающие лучше рассмотреть животных. Так началась вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца.

Признаюсь, я прибывала в предвкушении. Мне было четырнадцать. Волосы все еще неприятно липли после пляжа. Пухлые, красные губы, полные, как у женщины, были ярко накрашены, как “гигантская рана” по выражению моей мамы сегодня утром. Мой прикид ей явно не понравился - желтое облегающее слегка расклешенное к низу платье. Оно обтягивало бедра и идеально подчеркивало грудь. Но мне было все равно. Я не одобряла эту вечеринку, наше последнее домашнее торжество.

На входе женщины прогуливались в черных, темно синих, серых, коричневых туфлях-лодочках. Вечеринка явно не задалась. Мужчины, вооруженные длинными темными галстуками, словно мечами, произносили предсказуемое:

- Здравствуй!

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я, глупо улыбаясь.

Никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было невежливо или по другой причине. Я была слишком желтой, слишком смущающей окружающих. Я осторожно придвинулась ближе к Марку Реснику, моему соседу, который возможно когда-нибудь станет моим парнем.

Я выпрямилась и старательно выговаривала каждое слово. Я знала, что есть определенные способы подготовить себя к старшим классам, и я неплохо схватывала, но все равно недостаточно быстро. Казалось, каждый день я должна была распрощаться с частью себя. Как совсем недавно на пляже моя лучшая подруга Дженис в новом узеньком бикини оглядела мой закрытый купальник “Адидас” со словами:

- Эмили, тебе не нужно больше носить этот дурацкий купальник. Мы ведь не на спортивном мероприятии.

А ведь оно именно таким и было. В четырнадцать ты можешь выиграть или проиграть по любому поводу, и Дженис не упускала шанса.

- Маленькая я стригла кукол налысо, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась Дженис этим утром на пляже.

Она вздохнула и потерла лоб, как если бы эта августовская жара делала ее слишком откровенной. Но жара в Коннектикуте наступила неутешительно, точно по календарю. Как и наши признания.

- Ерунда. Ребенком я думала, что мои груди это опухоли, - прошептала я так, чтобы взрослые не могли нас слышать.

Дженис осталась невозмутимой.

- А еще я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - продолжила я.

И до сих пор иногда верю, что кровь может исчезать, как кипящая вода или лужа в жаркий день. Но Дженис уже не слушала меня, занятая собственным откровенным признанием. Прошлой ночью она мечтала о нашем учителе средних классов, мистере Геллере, не взирая на его внешность и даже усы.

- Конечно, это не его вина, - сказала Дженис. - Я представляла его руки и ждала, ждала. Но оргазма так и не было.

- Совсем не удивительно, - выговорила я, пытаясь справиться с арахисом во рту. - Он ведь старый.

На пляже взрослые сидели в нескольких метрах позади нас. Мы всегда точно держали дистанцию, незаметно отмеряя ее шагами. Мама с подругами в больших соломенных шляпах сидели, откинувшись на кресла с изображением Роба Стюарда и рекламой неонового мороженного.

- Только не мочите головы! - прокричала она, когда я и Дженис ринулись к воде охладить ноги.

Мама часто говорить, что намочить голову в проливе Лонг-Айленд все равно, что добровольно заболеть раком. А я отвечала, что она не должна небрежно говорить про рак. Женщина, которая работала волонтером с мамой в госпитали Стемфорд, единственная, кто еще не сделал у нашего соседа доктора Трентона пластику носа, каждый раз зажимала его, произнося слова “пролив Лонг-Айленд” и “сточные воды”, как если бы здесь не было никакой разницы. Но чем больше они говорили о загрязнении, тем меньше я находила тому подтверждений. И чем глубже я погружалась в воду, тем очевиднее, казалось, были неправы взрослые. Это была вода, и она все сильнее и сильнее походила на воду, сколько бы я не пробовала ее на вкус.