Элисон Эспач, «Взрослые» (отрывок)

Они прибыли группой. В строгих вечерних костюмах. Одна большая толпа за нашим деревянным заборчиком, в которой один выглядывали из-за плеч других, как делают обычно в зоопарке, когда хотят получше рассмотреть животных.


У моего отца только что началось празднование в честь его пятидесятого дня рождения.
Да, я чего-то ждала. Мне было шестнадцать, мои волосы были еще липкие от лимона, губы темно-красного цвета и сочные, как у женщины – густо накрашенные красной помадой. Как «огромная рана» откомментировала моя мама немного ранее тем же днем. Она не одобрила моего прикида – желтого облегающего платья с широкой юбкой, которое обтягивало мои бедра и заставляло грудь стоять торчком, - но мне было плевать. Я не одобряла идею всей этой вечеринки, всего этого домашнего распоследнего званого ужина.


Женщины проходили через калитку в своих черных, синих, серых, коричневых туфлях-лодочках. Вечеринка уже обещала быть популярной среди низов. Мужчины были в темных острых галстуках, похожих на мечи, и произносили предсказуемые вещи вроде «Привет».


«Добро пожаловать», - говорила я в ответ, тупо улыбаясь. Никто из них не посмотрел мне в глаза, потому что это, вроде, считалось грубым. Я была слишком желтой, слишком неприличной для всех здесь присутствующих, и я медленно подвигалась ближе к Марку Резнику – моему соседу, и возможно, когда-нибудь моему парню.


Я выпрямилась и произносила согласные с тщательной артикуляцией. Существуют определенные способы располагать себя в пространстве и готовить свое тело для старших классов, и этим способам я училась очень медленно. Казалось, что каждый день я должна была прощаться с частичкой себя. Так на прошлой неделе, например, на пляже моя лучшая подруга Джанис в своем новом купальнике из шнурочков посмотрела сверху вниз на мой сдельный адидасовский и заявила: «Эмили, тебе больше не нужно носить сдельный купальник. Это же не спортивное соревнование». Но в каком-то смысле это было именно оно. Когда тебе четырнадцать, ты можешь проиграть или выиграть в любом вопросе, и Джанис следила за ходом этого дела.


«В детстве чтобы чувствовать себя симпатичной, я сбрила волосы своим Барби», - призналась Джанис ранее тем утром на пляже.


Она вздохнула и стряхнула с брови воображаемый пот, как будто именно августовская жара сделала ее слишком откровенной, но жара в Коннектикуте была, к сожалению, слишком сдержанной. Такой же как и наши признания.


«Это что», - сказала я, - «Когда я была маленькой, я думала, что моя грудь – это опухоли». Я шептала, боясь, что взрослые услышат нас.


Джанис не впечатлилась.


«Ладно. В детстве я сидела на солнце и ждала, когда испарится моя кровь», - снова подала я голос. Я признала, что было время, когда я верила, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Джанис уже почти собралась с духом для своего следующего признания о том, что в прошедшую ночь она думала о нашем учителе средних классов мистере Хеллере, не смотря ни на что, даже на его усы. «Мы не можем винить его за это», - сказала Джанис, - «Я думала о руках мистера Хеллера и ждала, и ничего не произошло. Оргазма не было».


«А чего ты ожидала?» - спросила я, закидывая арахис в рот, - «Он старый».


На пляже взрослые всегда сидели на расстоянии десяти футов от наших полотенец - мы аккуратно измерили это расстояние шагами. Моя мама и ее подруги в мягких соломенных шляпах сидели в шезлонгах, украшенных изображениями лица Роберта Стюарта и неоновых рожков с мороженным, и кричали «Не мочи голову!», когда я и Джанис подбегали к воде, чтобы охладить ноги. Моя мама говорила, что мочить волосы в проливе Лонг-Айленд значило все равно, что макать голову в таз с отхарканной мокротой от рака, на что я отвечала, что нельзя употреблять слово «рак» столь небрежно. Женщина, которая была волонтером вместе с моей мамой в Стэмфордском госпитале, была на пляже единственной, чей нос не подвергался пластической операции в исполнении моего соседа доктора Трентона; она зажимала свой нос всякий раз, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «канализация» так, будто между этими двумя понятиями не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем больше, казалось, взрослые были неправы и в отношении остальных вещей. Это была просто вода. И казалась водой все больше и больше с каждым разом, когда я ощущала ее у себя на языке.