Они приехали все вместе и столпились за нашим деревянных забором, выглядывая из-за спин друг друга, как люди в зоопарке, ищущие место получше, чтобы посмотреть на зверей.

Прием в честь 50-летия моего отца только что начался. А я все ждала чего-то.

Мне было 14, мои волосы были все еще липкими от лимона на пляже, мои бордовые губы, мягкие и полные, как у взрослой женщины, были густо накрашены красным и напоминали «гигантскую рану», как заметила утром мама. Ей не нравился мой наряд, это слишком облегающее желтое платье, скрывавшее мои бедра и подчеркивающее грудь. Но мне было все равно. Мне не нравилась сама вечеринка, этот последний в своем роде домашний прием.

Женщины проходили через ворота в черных, синих, серых и коричневых туфлях на высоком каблуке, что в очередной раз подчеркивало бессмысленность вечеринки на природе. Мужчины в узких, как мечи, темных галстуках говорили всякие банальности, вроде «Привет!»

- Добро пожаловать на нашу лужайку! – отвечала я с дуратской усмешкой на лице. Никто не смотрел мне в глаза, боясь показаться грубым или чем-то в этом роде. Я была слишком желтой, слишком обескураживающей для всех собравшихся. Поэтому я стала подбираться к Марку Резнику, моему соседу и возможно-на-один-день-бойфренду. Я выпрямилась, тем самым подчеркивая свое расположение к нему.

Есть определенные правила, как занять свое место и подготовить тело к старшим классам, и я почти, но не до конца, понимала, как это сделать. Казалось, каждый день я прощалась с частичкой себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в своем новом бикини посмотрела на мой купальник от Адидас и сказала:
- Эмили, ты больше не должна ходить в слитном купальнике. Это же не спортивные соревнования.

Но на самом деле, так оно и было. Можно выиграть все или проиграть, когда тебе 14, и Дженис пока вела счет.

- Ребенком я сбривала волосы своим Барби, чтобы чувствовать себя более привлекательной, - призналась она этим утром на пляже. Вздохнув, она вытерла лоб, как будто это августовская жара заставила ее откровенничать. Но на самом деле жара в Коннектикуте была в этом плане разочаровывающе корректной.

Итак, мы откровенничали.
- Это еще что! - ответила я. – В детстве я думала, что мои груди на самом деле опухоли, - прошептала я, боясь, что взрослые могут нас услышать.

Но Дженис не выглядела пораженной.

- Ну, хорошо. Ребенком я усаживалась на солнце и ждала, когда моя кровь испарится. Я хотела заметить, что до сих пор верю в способность крови исчезать, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже начала свое новое признание, рассказывая, как прошлой ночи мечтала о нашем учителе средних классов Мистере Хеллере, не смотря ни на что, даже на усы.

- За которые мы не можем его винить, - сказала она. – Я думала о его руках и потом ждала, но ничего не произошло. Никакого оргазма!

- А чего ты ожидала? – ответила я, показывая орешек у себя во рту, - он же такой старый.

На пляже взрослые сидели в десяти шагах позади наших полотенец. Мы тщательно следили за этим расстоянием. Моя мама и ее подруги носили широкополые соломенные шляпы и, откинувшись в креслах с узором из лиц Роба Стюарта и неоновых рожком с мороженным, кричали: «Не окунайте головы!», когда мы с Дженис бежали к кромке воды, чтобы охладить наши ноги. Мама считала, что окунать голову в пролив Лонг Айленд все равно, что опускать голову в миску с «раком». На что я сказала ей:
- Ты не должна произносить слово «рак» так небрежно.

Женщина, работавшая с мамой волонтером в больнице Стемфорда, была единственной, кто не исправлял у нашего соседа доктора Трентона свой нос. Она зажала его так, как будто мама сказала не пролив Лонг Айленд, а канализация. Словно не было никакой разницы между двумя этими вещами.
Они так часто говорили о загрязнении, что я в это почти не верила. Погружая свое тело глубже в воду, я думала, что взрослые ошибаются. Это просто вода, и чем чаще я пробовала ее языком, тем больше она казалась обычной водой.