Ужас, сколько их понаехало. Все при параде - "Ожидаем Вас в вечерних туалетах", - они толпились около нашего деревянного забора, как у клетки диковинных зверушек в зоопарке и, вытягивая шеи, заглядывали во двор, только бы ничего не пропустить.

Так начинался торжественный вечер в честь пятидесятилетия моего отца.

Я, по правде, ожидала чего-нибудь этакого. Мне было четырнадцать, и волосы мои слиплись, потому что я провела на пляже все утро, а свои полные, чувственные губы я накрасила бордовой помадой и блеском, как взрослая, - "ну и намазалась", - заявила мама. Мой наряд ей тоже не нравился: желтый сарафан подчеркивал бедра и обтягивал грудь так, что соски торчали кверху. Ну и пусть. Мне, может, вся эта затея с юбилеем не нравилась, весь этот домашний прием, да еще самый распоследний, больше не будет.

И вот уже входят дамы в дорогих черных, синих, серых, коричневых туфлях, - на шпильках по траве, ничего себе, хорошенькое начало праздника. А мужчины все в заостренных темных галстуках, несут их, будто рыцарские мечи, и произносят всякие банальности, например, "Здрассьте!"

- Пожалуйте к нам на лужайку, - приглашаю я с идиотской улыбкой, впрочем, никто на меня не смотрит, - то ли это считается невежливым, то ли еще что. И я такая стою - вся ярко-желтая, несуразная - и на всякий случай придвигаюсь к Марку Резнику, это мой сосед, - если что, дружок на денек.

Я тогда держалась навытяжку и говорила преувеличено четко и громко. Бывают всякие способы - как подготовить себя к переходу в старшие классы. Я потихоньку вникала, только чересчур медленно. Что ни день, приходилось навсегда распроститься с какой-нибудь своей черточкой. Всего неделю назад Дженис, моя лучшая подруга, заявилась на пляж в новеньком раздельном купальнике - трусики узкой полосочкой, - глянула презрительно на мой цельнокроеный "адидас" и вдруг выдала:

- Эмили, что ты ходишь в этом закрытом купальнике? Мы же не на соревнованиях.

Да только это и были типа соревнования, в которых можно победить, а можно проиграть, если тебе четырнадцать. Моей подруге Дженис как-то удавалось приноравливаться.

- А я однажды в детстве выбрила волосы всем своим барби, чтобы почувствовать себя красавицей, - призналась она в то же утро. Потом вздохнула и томно утерла лоб, как будто это из-за августовской жары её разморило до откровенности. Только жара в Коннектикуте - так себе. Наши признания тоже оказались так себе.

- Ну и что. А я в детстве думала, что моя грудь - это такая опухоль, - я говорила шепотом, чтобы взрослые нас не услышали. Мои излияния не впечатлили Дженис.

- А еще я в детстве сидела на солнце и ждала, когда у меня вся кровь испарится, - добавила я. Я и вправду иногда верила, что кровь может высохнуть, как кипящая вода или лужица в летний день. Дженис меня не слушала. Она уже торопилась выложить, как вчера ночью размечталась об одном учителе, мистере Хеллере, хоть даже у него и усы.

- Ну, тут он не виноват, - говорила она, - И вот я вообразила его руки, потом немножко подождала, потом - ничего. Никакого оргазма.

- Еще бы! - ответила я, грызя орешки. - Ведь он же старик.

Там, на пляже, взрослые всегда устраивались метрах в трех позади нас. Мы однажды вымерили расстояние шагами. Мама с подружками восседали в шезлонгах в соломенных шляпках - с холеными физиономиями и ядовито-ярким мороженым в руках - и покрикивали:

- Не смейте нырять с головой! - А мы, скажем, решили пробежаться по мелководью, слегка ноги смочить.

Мать говорила, что нырять в нашем заливе - это все равно, что сунуть голову в полное ведро инфекции, запросто подхватишь рак.

- Как ты небрежно говоришь об этом, - упрекала я её в ответ.

Одна дама, мамина знакомая, с которой они как-то помогали в в стэмфордской больнице, и единственная, кстати, кто не обращался к пластическому хирургу доктору Трентону (он жил рядом с нами), - так вот, она неизменно зажимала свой непрооперированный носик, когда слышала слова "залив Лонг Айленд" или "канализация". Как будто это одно и то же. Но чем больше вокруг болтали о загрязнении окружающей среды, тем меньше я этому верила. Чем глубже я ныряла в воды залива, тем сильнее убеждалась, что всё врут эти взрослые. Вода это была. Вода и вода. Я и на вкус пробовала - вода.