Элисон Эспш

ВЗРОСЛЫЕ

Пришли они все сразу и, как полагается, – при полном параде. Столпились у нашего заборчика, вытягивая шеи и стараясь заглянуть во двор. Они выглядели как посетители зоопарка, которым хочется получше разглядеть животных.

Начался прием, устроенный отцом по случаю его пятидесятилетия.

Не скрою, чего-то этакого в тот вечер хотелось. Мне было четырнадцать: волосы, немытые после пляжа, губы яркие, сочные и пухлые – совсем не детские. Густо накрашенные красной помадой, они были похожи на огромную рану – по мнению мамы. Ей не нравился и мой наряд: ярко-желтое платье с узким лифом и пышной юбкой, которое мягко облегало бедра и нахально приподнимало грудь. Было, в общем-то, все равно, что она думает: мне не нравился весь этот вечер, вся эта суета вокруг званого ужина, будто он последний в нашей жизни.

Все женщины пришли на шпильках – для газона вечерника уже не удалась, это точно. Мужчины были в темных, острых, как мечи, галстуках, и говорили всякие заурядные вещи: «привет» и тому подобное.

– Милости просим к нам на лужайку, – глупо улыбалась я им вслед. Никто не смотрел прямо в глаза: воспитание не позволяло, наверное. Слишком желтой я была, слишком неуместной здесь, так что я решила держаться поближе к Марку Реснику, моему соседу и моему, может быть, парню на день-два.

Я старалась держаться прямо и четко выговаривать согласные. В старших классах нужно уметь подать свое тело в выгодном свете, этому я училась, но недостаточно быстро. Каждый день я будто теряла часть себя прежней. Как тогда на пляже, когда моя лучшая подруга Дженис в своем новом бикини из одних веревочек посмотрела на мой закрытый спортивный купальник и сказала: «Эмили, не надо тебе больше носить его, мы ведь не на соревнованиях». Хотя все это было похоже именно на соревнования. Когда тебе четырнадцать, можешь победить или все потерять в любой момент. Дженис отлично знала это.

– В детстве я хотела быть красивее своих Барби и брила им головы, – призналась Дженис утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла лоб, будто это от жары она так разоткровенничалась. Но августовская жара в Коннектикуте была на редкость безобидна, наши откровения – тоже.

– Ну и что, вот мне в детстве казалось, что моя грудь – это опухоли. – Говорила я шепотом, чтобы взрослые не услышали.

Дженис это нисколько не впечатлило.

– Ладно. Еще я садилась на солнце и ждала, пока моя кровь испарится. – Мне и теперь иногда казалось, что кровь из тела может исчезнуть, как выкипевшая вода или лужа на солнцепеке. Но Дженис не слушала и готовилась к очередному признанию: прошлой ночью она думала о мистере Геллере, нашем учителе средних классов, даже его усы ее не остановили. «За которые не нужно его винить, – продолжала Дженис. – Я подумала о его руках, потом подождала, и ничего – никакого оргазма».

– А ты хотела! – мой рот был набит арахисом. – Он слишком стар.

На пляже взрослые всегда находились в десяти футах позади. Мы тщательно замеряли это расстояние шагами. Мама с подругами в мягких соломенных шляпах сидели, откинувшись на спинки кресел с портретами Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, и кричали: «Не ныряйте с головой!», – если я или Дженис подходили к краю воды намочить ноги. Мама говорила, что нырять в пролив Лонг-Айленд все равно, что с головой окунаться в полный чан рака, на что я отвечала, что слово «рак» здесь не подходит. Женщина, которая работала с ней в госпитале Стэмфорда на добровольных началах, – единственная, кому наш сосед доктор Трентон еще не сделала пластику носа, произносила «Лонг-Айленд» и «сточные воды» совершенно одинаково, зажимая этот свой нос, будто между тем и другим не было никакой разницы. Чем больше вокруг все говорили о какой-то заразе, тем меньше я замечала ее. Чем дальше я заходила в воду, тем меньше я верила взрослым. Вода как вода, я пробовала ее на вкус, и с каждым разом она все больше походила на воду.