Гости прибыли парадно одетой массой, они вытягивали шеи, пытаясь разглядеть двор из-за ограды, прям как в зоопарке. Так начался пятидесятилетний юбилей моего папы.

Конечно, я готовилась к чему-то. Мне было уже четырнадцать, волосы слипались от лимонного сока после пляжа, а губы я густо накрасила красной помадой, чтобы придать им мягкости и блеска, чтобы рот выглядел по-женски томным, ярким, по выражению мамы, похожим на кровавую рану. Мое платье желтый солнце-клеш – ткать плотно облегала талию, широкая юбка прикрывала бедра, а лиф поднимал груди чуть ли не до потолка – тоже не нравилось маме, но мне было наплевать. Мне не нравился этот праздник «по-семейному», последнее событие нашей семьи.

Женщины в похоронного цвета туфлях на шпильках проходили во двор: праздник с самого начала провальный. Мужчины в темных мечеобразных галстуках говорили что-то неоригинальное, типа «привет».

- Добро пожаловать к нам, - отвечала я с глупой улыбкой, и никто не смотрел мне в лицо, потому что это было не «по этикету». Да просто им всем было стыдно за меня, такую до неприличия желтую! Я незаметно продвигалась от них в сторону Марка Резника, нашего соседа, и, возможно, моего парня на сегодня.

Я приосанилась и стала четко выговаривать слова. В старших классах нужно вести себя по-особому, и я уже даже понимала как, но понимала не сразу. Казалось, каждый день я теряла частицу себя. Вот на той неделе на пляже лучшая подруга Дженис, одетая в тонюсенькое бикини, оглядела мой закрытый купальник от «Адидас» и сказала:

- Эмили, закрытый купальник не в тему. Ты не на соревновании.

Но это было как раз соревнование. Когда тебе четырнадцать, важна каждая мелочь, и Дженис всегда была в курсе всего.

- В детстве я стригла своих Барби наголо, чтобы они выглядели хуже меня, - призналась она в тот день. Со вздохом Дженис промокнула бровь, притворяясь, что разоткровенничалась из-за жары, хотя у нас в Коннектикуте август разочаровывал своей умеренностью. Как и наши исповеди.

- Ну и что? Когда я была маленькой, я думала, что мои груди – это опухоли, - закончила я шопотом, опасаясь, что взрослые услышат.

Дженис молчала.

- А вот еще: когда я была маленькой, я сидела на солнцепеке и ждала, когда выкипит вся моя кровь. Мне и сейчас иногда кажется, что кровь может испариться, как вода летом из лужи. – Но Дженис уже не слушала, она поверяла мне, что вчера ночью думала о нашем учителе мистере Хеллере, даже несмотря на усы.

- ...которые, кстати, совсем его не портят. Так вот, я думала о его руках, ждала-ждала – и ничего. Никагого оргазма.

- А что удивляться? Он же старый! – сказала я и запихнула в рот орешку.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах позади нас - мы проверяли, аккуратно считая шаги. Они полулежали в пестрых шезлонгах, прикрыв головы соломенными пляжными шляпами, и, когда я и Дженис побежали к воде остудиться, моя мама закричала:

- Только не ныряйте!

Для мамы нырнуть в пролив Лонг-Айленда – все равно, что окунуться в полную раком ванную, на что я предложила поменьше говорить об этой болезни. А одна женщина, тоже, как и мама, волонтер в Стемфордской больнице, задирала свой не подправленный доктором Трентоном нос всякий раз, когда упоминала о проливе, словно речь шла не об открытой воде, а о канализации. И чем больше все говорили о загрязнении, тем больше я убеждалась в чистоте воды; чем глубже я окуналась, тем увереннее была в том, что взрослые во всем неправы. И неважано, сколько раз я пробовала – это был вкус воды, обычный и неизменный.