Элисон ЭСПАХ
ВЗРОСЛЫЕ

Многочисленные гости явились всем скопом, форма одежды – строгая, и столпились за деревянным забором, выглядывая друг у друга из-за спин и рассматривая наш задний дворик, совсем как посетители зоопарка в поисках идеального ракурса.

Гуляния в честь пятидесятилетия отца едва начались.

А я и в самом деле чего-то ожидала. Мне было четырнадцать, волосы до сих пор липли от того лимонного сока на пляже, губы побагровели и налились, будто у взрослой женщины, казались красными и раззадоренными – «как огромная рана», успела с утра прокомментировать мама. Она не одобряла мой прикид: жёлтое короткое платьице модного покроя, нежно охватывавшее бёдра и подталкивавшее груди в направлении строго на север. Но мне-то что? А я не одобряла этот праздник, весь этот приём гостей, который мог отметить последнее в своём роде событие.

Все женщины, входившие в ворота, были в чёрных, голубых, серых, коричневых туфлях на шпильках, и уже на уровне газона празднество сразу терпело крах. Все мужчины облачились в остроконечные чёрные галстуки, подобные мечам, и говорили что-нибудь предсказуемое, вроде «здравствуйте».

- Милости просим у нас на лужайке, – тупо улыбалась я им в ответ, и никто не смотрел мне в глаза – грубо ведь так, наверное. Всем мешал мой жёлтый цвет, всем вокруг мешала я, и поэтому шажок за шажочком я приближалась к Марку Резнику, соседу и не-исключено-парню-в-обозримом-будущем.

Я старалась чеканить звуки и не сутулиться. Ведь тело нужно готовить к старшим классам. И я постепенно училась, хотя и недостаточно быстро. Каждый день я будто должна была попрощаться с какой-то своей частичкой. Вот неделю назад, на пляже, моя лучшая подруга – Дженис, – облачённая в бикини из двух ленточек, окинула взглядом мой цельный «адидасовский» купальник и заявила: «Эмили, такой купальник больше тебе не понадобится. Мы же не на соревнования приехали». Да нетушки, на соревнования. Когда тебе четырнадцать, выигрыши с проигрышами касаются абсолютно всего на свете, и Дженис прекрасно это знала.

- В детстве я стригла налысо своих Барби, чтобы чувствовать себя красивее, – созналась сегодня утром на пляже Дженис.

Она вздохнула и провела рукой по лбу, как будто причиной откровений стал август с его непомерной жарой, вот только температура воздуха в Коннектикуте была до обидного скромной. Собственно, как и наши взаимные исповеди.

- Это что. Вот я раньше думала, что мои груди – это опухоли, – прошептала я, боясь, чтобы нас не услышали взрослые.

Дженис к заявлению осталась равнодушной.

- Ладно, – не сдавалась я, – маленькой я загорала на солнце и всё ждала, когда у меня начнёт испаряться кровь. – Если честно, мне и сейчас иногда кажется, что кровь может улетучиться, будто кипящая вода или лужа в летний день. Но Дженис уже с головой ушла в своё очередное признание о том, как она прошлой ночью думала про нашего учителя из школы, мистера Хеллера – несмотря ни на что, даже его усы.
- Растут себе, ну, и пусть растут, – вещала Дженис. – Я подумала о его руках, потом подождала, и ничего. Никакого оргазма.

- А ты что хотела? – удивилась я, бросая арахисовый орешек в рот. – Он ведь такой старый.

На пляже взрослые всегда устраивались в трёх метрах за нашими полотенцами. Это расстояние мы всякий раз старательно отмеривали шагами. Мама с подругами надевали соломенные шляпы, укладывались на шезлонгах, усеянных портретами Рода Стюарта да рисованными пломбирами в стаканчиках, и постоянно кричали нам: «Только не с головой!» – когда мы с Дженис убегали к кромке воды, чтобы остудить ноги. Мама говорила, что нырять в проливе Лонг-Айленд всё равно, что окунуть голову в чан с дерьмом. На что я отвечала: «Нельзя разбрасываться словом „дерьмо” налево и направо». Одна из женщин, с которой мама работала на общественных началах в Стэмфордской больнице и единственная, чьего носа не коснулся скальпель нашего соседа, доктора Трентона, всякий раз, услышав «пролив Лонг-Айленд» или «стоки», прикрывала тот самый нос рукой, будто не было никакой разницы между этими словами. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала; чем глубже я погружалась в воду, тем сильнее мне казалось, что взрослые абсолютно ни в чём не разбираются. И вода становилась всё более похожей на воду каждый раз, когда я её пробовала на вкус.