Люди в смокингах и вечерних платьях толпились перед деревянным забором и, заглядывая друг другу через плечо, старались лучше рассмотреть наш двор. Точно так же ведут себя в зоопарке перед клеткой с животными.

Вот и начался праздник – пятидесятилетний юбилей моего отца.

Да, я и правда чего-то ждала от этого вечера. Четырнадцатилетняя девчонка только вернулась с пляжа, волосы все ещё липкие от лимона, яркие губы, прямо как у взрослой, пухлые и мягкие. Сегодня утром мама назвала их спелыми вишнями. Ей не понравилось мое желтое облегающее платье с пышной юбкой, которое подчеркивает бедра и поднимает грудь до самого носа. Ну и что: мне тоже не нравилась эта неудачная попытка устроить уютный, домашний праздник.

Как только женщины в своих черных, голубых, серых, коричневых лодочках заполнили двор, мне сразу стало ясно: на этих лодках далеко не уплывешь. Мужчины все как один в строгих, прямых, как палка, галстуках только и повторяли: «Добрый день».

«Рада Вас видеть», - отвечала я, глупо улыбаясь. Никто не решался посмотреть мне в глаза, кажется, это считалось дурным тоном. Этим людям было неловко со мной, такой желтой и яркой, поэтому я подошла к Марку Резнику, соседу, который мне тогда нравился.

Я старалась не сутулиться и четко произносить слова – так я готовилась к старшим классам. Что-то у меня даже получалось, правда, далеко не все. Мне казалось, что каждый день я прощаюсь с частичкой себя. Вот, скажем, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Джанис в новом крошечном бикини на завязках придирчиво взглянула на мой слитный купальник и сказала: «Эмили, тебе не нужно так закрываться, это не соревнования по плаванию». Но я думаю, мы все-таки соревновались, хоть плавание здесь было ни при чем. Когда тебе четырнадцать, ты в любой момент можешь выиграть и проиграть, и Джанис это отлично понимала.

«В детстве я стригла своих кукол налысо, чтобы казаться красивее»,- призналась Джанис немного раньше тем же утром.

Она вздохнула и провела рукой по лбу, будто августовская жара заставила её выдать большой секрет. Но, к сожалению, в Коннектикуте жара стояла не такая уж страшная, как и все наши тайны.

«Это ещё что! - сказала я и добавила шепотом, чтобы не услышали взрослые, - в детстве я думала, что у меня на груди растут две опухоли». Джанис лишь равнодушно пожала плечами.

«Ну, а ещё в детстве я выходила на солнце и ждала, когда испарится кровь», - добавила я. Надо сказать, что я тогда все ещё верила, что кровь может взять и исчезнуть из тела, как кипящая вода или как лужа на солнце. Но Джанис как раз собралась поведать мне ещё одну тайну: прошлой ночью она думала о нашем школьном учителе Хеллере, и не могла ничего с собой поделать. «Да, у него усы, но это же ничего не значит. Я думала о его руках, потом ждала … и ничего не было».

«Ну, а что же ты хотела? - сказала я, запихнув в рот орешек. - Он же такой старый».

На пляже взрослые всегда сидели в трех метрах от нас – мы всегда очень тщательно следили за расстоянием. Надев соломенные шляпы, мама и её подруги отдыхали на мягких стульях, украшенных изображениями Рода Стюарта и мороженого в рожке. Стоило нам с Джанис подбежать к краю берега, мама всегда предупреждала: «Только не окунайтесь в воду!» Мама была уверена: только нырнешь в пролив Лонг Айленд - сразу же заболеешь раком. А я отвечала: «Нельзя так спокойно говорить про рак». Женщина, которая работала с моей мамой в Стэмфордской больнице, единственная, кто не просил нашего соседа доктора Трентона исправить ей форму носа, морщила его всякий раз, когда упоминала о «проливе Лонг Айленд» или о «всякой гадости», не замечая между словами никакой разницы. Но чем больше люди твердили про загрязнение, тем меньше я им верила. Все глубже и глубже погружаясь в воду, я была уверена: взрослые всегда делают много шума из ничего. Это была вода, обычная вода, и каждый раз, пробуя её языком, я в этом убеждалась.