Элисон Испэч "Взрослые" (отрывок)
Они явились все одновременно, в вечерних платьях и смокингах, столпившись за нашим деревянным забором, из-за плеч друг друга заглядывая в сад, словно посетители зоопарка, желающие лучше видеть животных.

Празднование папиного пятидесятилетия только что началось.


Я, надо признаться, чего-то ждала. Мне было четырнадцать лет, волосы мои слиплись от пляжного лимона, у меня были каштанового цвета, мясистые полные, как у женщины, губы, густо намазанные красной помадой, - как сказала моя мать, "похожие на гигантскую рану". Ей не нравился мой наряд, жёлтое, по последнему крику моды, платье, обтягивающее бёдра и подчёркивающее торчащие в сторону Севера груди, но мне было всё равно; я с неодобрением относилась к этому празднованию, к этому последнему в своём роде домашнему мероприятию.


Женщины в чёрных, синих, серых и коричневых бальных туфлях проходили через калитку, праздник на траве уже обнаружил свою несостоятельность. Мужчины в тёмных, остроконечных, похожих на мечи галстуках говорили предсказуемые вещи типа "Здравствуйте!"


"Добро пожаловать к нам на лужайку!" - отвечала я с дурацкой ухмылкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было неприлично или типа того. Я была слишком жёлтая, слишком непристойная для всех присутствующих, и я медленно приближалась к Марку Резнику, моему соседу, моему "быть-может-однажды" молодому человеку.


Я выпрямилась и с преувеличенным старанием произнесла согласные. Существовали определённые способы вести себя и подготовить своё тело к институту, и я постепенно осваивала их, но всё-таки ещё недостаточно быстро. Казалось, каждый день я должна была прощаться с какой-то частью самой себя, вот как, например, это было на прошлой неделе на пляже, когда моя лучшая подруга Джэнис с пренебрежением посмотрела на мой сплошной купальник Адидас и сказала: "Эмили, тебе больше не нужен сплошной. Ведь это не спортивное мероприятие". Но в каком-то смысле это было именно оно. В четырнадцать лет можно выиграть или проиграть в чём угодно, и тут Джэнис держала руку на пульсе.


- Когда я была маленькой, я побрила моих Барби налысо, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась Джэнис в это раннее утро на пляже.
Она вздохнула и вытерла лоб, как будто это августовская жара была причиной её излишней честности, однако Коннектикутская жара была прилична до безобразия. Как и наши исповеди.
Ничего страшного, - сказала я. - Когда я была маленькой, я думала, что мои груди - это раковые опухоли. - Я шептала, боясь, что взрослые могут нас услышать.
На Джэнис это не произвело впечатления.
- Ладно. Когда я была маленькой, я садилась на солнце и ждала, что моя кровь испарится, - сказала я. Я призналась, что иногда всё ещё верю, что кровь может улетучиться, как кипящая вода или как лужа среди лета. Но Джэнис уже была на полпути к своему следующему признанию о том, что в прошлую ночь она думала о нашем учителе в средней школе мистере Хеллере, думала о нём вопреки всему, даже вопреки его усам.
- Но ведь нельзя обвинять его за это, - сказала Джэнис.- Я думала о руках Мистера Хеллера, а потом ждала, и потом ничего. Оргазма не было.
- А ты чего хотела? - спросила я, отправив арахис в рот. - Он же такой старый.


На пляже взрослые сидели всегда позади наших полотенец на расстоянии десяти футов. Мы тщательно, с помощью шагов, отмеряли дистанцию. Моя мать и её подруги в мягких соломенных шляпах полулежали на стульях, украшенных лицом Рода Стюарда и неоновыми рожками мороженого, и покрикивали: "Не суйте туда головы!", когда мы с Джэнис подбегали к воде, чтобы освежить ступни. Моя мать говорила, что окунуть голову в Пролив Лонг Айлэнд - это всё равно, что погрузить её в чашку с раковыми клетками, на что я возражала: "Нельзя вот так просто, вскользь, произносить слово "рак". Женщина, работавшая с моей матерью на добровольной основе в Стамфордской больнице, единственная, кому мой сосед, доктор Трентон, не сделал операцию на носе, зажимала себе нос, произнося "Пролив Лонг Айлэнд" и "канализация", как будто между этими двумя вещами не было никакой разницы. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше мне удавалось увидеть его; и чем больше я окуналась в воду, тем больше, казалось, взрослые были неправы во всём. Это была вода, всё больше и больше вода, каждый раз, когда я пробовала её языком.