Они явились всей толпой, как и полагалось, в строгих вечерних костюмах, и стояли, сгрудившись, по другую сторону нашего деревянного забора. Многие пытались заглянуть через плечо впереди стоящих на задний двор, как будто они пришли в зоопарк и хотели получше рассмотреть зверушек.
Так началось празднование пятидесятилетия моего отца.
Нужно признать, что я возлагала определенные надежды на это событие. Мне было четырнадцать: волосы - все еще липкие от лимонада, который я пила на пляже, губы – полные и сочные, как у взрослой женщины, густо накрашенные ярко-красной помадой и напоминающие, как выразилась моя мать, огромную зияющую рану. Ей не нравился мой наряд, состоявший из бросающегося в глаза желтого обтягивающего платья. Оно облегало бедра и подчеркивало форму моей груди, указывающей строго на север. Но мне было на это наплевать, потому что мне не нравился сам праздник, весь этот прием гостей, который обещал стать последним из такого рода мероприятий. На ногах женщин, входивших в нашу калитку, были туфли-лодочки черного, синего, серого или коричневого цвета и уже по следам на траве было понятно, что вечеринка не задалась. Темные галстуки мужчин напоминали по форме острые мечи, а их владельцы все как один повторяли банальные и предсказуемые фразы типа «Здравствуйте».
- Добро пожаловать к нам на лужайку, – отвечала я им, глупо улыбаясь, но никто даже не посмотрел мне в глаза, чтобы не показаться бестактным или вроде того. На мне было слишком много желтого цвета, чересчур смущавшего всех, кто находился рядом, и я робко пододвинулась к моему соседу и возможно потенциальному парню Марку Реснику.
Я стояла, выпрямив спину, и говорила, четко произнося все согласные звуки. Есть определенные способы держаться и вести себя так, чтобы подготовить свое тело к жизни старшеклассницы и у меня начало это постепенно получаться, однако не достаточно быстро. Казалось, что каждый день я как бы прощалась с какой-то частью самой себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис, одетая в бикини, состоявший из одних тонких ниточек, посмотрела на мой сплошной закрытый купальник и произнесла:
- Эмили, тебе не нужно больше это носить. Ты не на спортивных соревнованиях.
Хотя ситуация была похожая. Когда тебе четырнадцать лет, всегда в чем-то побеждаешь, а где-то проигрываешь, и Дженис неустанно следила за ходом этого состязания.
- В детстве я обрила своих кукол Барби, чтобы казаться симпатичнее их, – призналась она утром на пляже.
Она вздохнула и провела рукой по лбу, как будто причиной ее откровенности была августовская жара, но, к сожалению, в Коннектикуте несколько другой климат. Жара была столь же умеренной, как и наши скромные признания.
- Это ерунда. В детстве я думала, что мои груди - это опухоли, – прошептала я, боясь, что взрослые могут нас услышать.
Но Дженис это совсем не впечатлило.
- А еще, когда я была ребенком, я сидела на открытом солнце и ждала, когда же испарится моя кровь, – сказала я и созналась, что иногда я все еще верю в то, что кровь может исчезнуть, как выкипающая вода или лужа в середине лета. Но Дженис уже готовилась сделать очередное признание в том, что прошлой ночью она думала о нашем школьном учителе Мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его ужасные усы.
– Усы здесь ни при чем, – сказала она. - Я думала о его руках и затем ждала, но ничего не было. Никакого оргазма.
- А чего ты хотела? – произнесла я, закинув в рот орешек, – Он же такой старый!
На пляже взрослые всегда располагались позади нас, в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно измерили это расстояние шагами. На маме и ее подругах были мягкие соломенные шляпы. Они сидели, откинувшись на шезлонги с изображением физиономии Рода Стюарта, держа в руках рожки с разноцветным мороженым и крича:
- Не окунайте голову, - когда мы с Дженис бежали к воде охладить ноги. Мама говорила, что сунуть голову в воду на Лонг Айленд Саунд было равносильно тому, чтобы тот час же заболеть раком, на что я отвечала:
– Не следует без причины говорить о раке.
Женщина, которая работала с мамой на благотворительность в стэмпфордской больнице, единственная, кому наш сосед Доктор Трентон не делал пластику носа, зажимала его всякий раз при упоминании слов «Лонг Айленд Саунд» или «канализация», как будто это было одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я обращала на него внимание, и чем глубже я погружала свое тело в воду, тем больше мне казалось, что взрослые во всем ошибаются. Это была всего лишь вода, которая оставалась ею, сколько бы раз я не пробовала ее на язык.