Гости валили толпой, в строгих вечерних костюмах, как им и было указано в приглашении.
Сгрудившись за нашим деревянным забором, они заглядывали через плечи друг друга на двор, прямо как в зоопарке, когда хотят получше разглядеть животных.
Вечеринка по случаю папиного пятидесятилетия начиналась.
Правда, вначале я ещё чего-то ждала. Мне четырнадцать лет, мои светло-желтые волосы влажные после пляжа, губы тёмно-бордовые, мясистые и пухлые, как у взрослой женщины, накрашенные «словно гигантская рана», как сказала утром мама. Она раскритиковала и мой прикид – жёлтый приталенный сарафанчик с юбкой-колокольчиком, облегающий бёдра и подчёркивающий грудь, но меня это не колышет, мне плевать на эту вечеринку, на весь этот званый ужин, наверное, последний такой в нашей семье.
Через калитку шли женщины в чёрных, синих, серых и коричневых туфлях, торжество обещало с треском провалиться. Мужчины в строгих тёмных галстуках, похожих на мечи, говорили дежурные слова типа «привет».

– Добро пожаловать на нашу лужайку, – лепетала я в ответ с глупой улыбочкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было… неприлично, что ли. Я была слишком жёлтой, это смущало гостей, и я потихоньку придвинулась ближе к Марку Резнику, моему соседу. Пусть хоть он побудет моим бойфрендом на этот вечер.

Я выпрямилась и стала подчёркивать согласные в разговоре. Есть опредёленные способы подготовить свое тело к взрослой жизни, и я постепенно въезжала в эту науку, но пока не достаточно быстро. Чуть ли не каждый день мне приходилось прощаться с частью самой себя. Вот на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис, в своем новом бикини из тоненьких шнурочков, посмотрев свысока на мой адидасовский купальник из одной части, сказала:

– Эмили, цельный тебе больше не нужен, ты же не на соревнованиях!

Да, это так, но что-то от спорта здесь было. Ты можешь выиграть или потерять всё, когда тебе четырнадцать, и Дженис в этом уже разбиралась.

– Когда я была маленькой, я постригла своих кукол наголо, чтобы быть красивее их, – призналась Дженис утром на пляже.

Она вздохнула и вытерла пот со лба, как будто августовская жара толкнула её на откровенность,
но для Коннектикута погода была вполне мирной. То были наши обычные признания.

– Ну и что, а мне в детстве казалось, что мои груди – это опухоли,– прошептала я, боясь, что услышат взрослые.

На Дженис это не произвело впечатления.

– Ну, ладно, а ещё в детстве я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, – сказала я и добавила, что до сих пор иногда верю, что кровь может исчезнуть, как кипяток или лужа летом.

Но Дженис была уже на полпути к следующей исповеди. Она призналась, что минувшей ночью мечтала о нашем школьном учителе мистере Хеллере, несмотря ни на что, даже на его усы.

– Он же не виноват, что у него усы, – сказала Дженис. – Я думала о руках мистера Хеллера и чего-то ждала. И все, никакого кайфа.

– А чего ты ждала-то? – спросила я, запихивая в рот орешек. – Он же такой старый!

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах позади наших полотенец. Мы тщательно отмеряли расстояние шагами. Моя мать и её друзья в соломенных шляпках откинулись в креслах, разрисованных портретами Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого. Когда мы с Дженис помчались к воде, чтобы остудить ноги, мама закричала:

– С головой не окунаться!

Она сказала однажды, что нырять с головой в воду залива Лонг-Айленд это всё равно, что сразу заболеть раком, а я на это ответила:

– Не стоит говорить о раке так буднично!

Одна тётка, которая вместе с матерью была волонтёром в Стэмфордской больнице, единственная женщина, к которой там не клеился мой сосед доктор Трентон, всегда зажимала нос, когда говорила «Лонг-Айленд» и «канализация», как будто не было никакой разницы между этими двумя понятиями. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я это замечала, и чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые всё врут. Это была вода, просто вода, убеждалась я, пробуя её на вкус.