Они приехали одной большой толпой, все в вечерних платьях и смокингах, и собрались за деревянной изгородью, заглядывая в наш двор друг другу через плечо, как посетители зоопарка, желающие получше рассмотреть животных.

Моему отцу исполнилось пятьдесят, и праздник в его честь только что начался.

Не стану скрывать, я ждала чего-то особенного. Мне было четырнадцать: волосы осветлены лимонным соком, губы темно-бордовые, блестящие и полные, как у взрослой женщины, красные и припухшие будто «огромная рана», если верить словам моей матери. Она не одобряла мой наряд – приталенное жёлтое платье, свободно обхватывавшее бедра и высоко приподнимавшее грудь, но мне было все равно. Мне не нравилась эта домашняя вечеринка, которая, как потом оказалось, стала последней в своем роде.

Женщины были обуты в черные, синие, серые и коричневые туфли на высоких каблуках – достаточно было взглянуть на газон, чтобы понять, что вся затея обречена на провал. Мужчины вооружились заостренными темными галстуками, как мечами, и предсказуемо говорили: «Здравствуйте».

– Добро пожаловать на нашу лужайку, – отвечала я с глуповатой улыбкой, но никто из них не смотрел мне в глаза, опасаясь показаться грубым или бестактным. Я была слишком желтой и смущала собой всех присутствующих. Украдкой я пододвинулась поближе к Марку Резнику, который жил по соседству и, наверное, когда-нибудь мог бы стать моим парнем.

Я расправила плечи и принялась старательно чеканить согласные. Есть вещи, которые нужно усвоить, чтобы потом не выглядеть белой вороной среди старшеклассников. Я постепенно училась понимать, что к чему, но дело шло слишком медленно. Казалось, что каждый день мне приходится прощаться с какой-то частью себя. На прошлой неделе моя лучшая подруга Джейнис, сидя на пляже в новеньком бикини с тонкими завязками, покосилась на мой спортивный купальник и проронила:

– Эмили, ну зачем тебе закрытый купальник? Мы же не на соревнованиях по плаванию.

Но всё это и вправду было похоже на соревнования. Когда тебе четырнадцать, ты можешь проиграть или победить в чем угодно, а Джейнис тщательно следила за развитием событий.

– Когда я была маленькой, я стригла своих барби налысо, чтобы чувствовать себя симпатичной, – призналась мне Джейнис тем утром на пляже.

Она вздохнула и промокнула лоб, будто в ее откровенности была виновата августовская жара. Но солнце в Коннектикуте, как на зло, грело сдержанно и вызывало только сдержанные признания.

– Это ерунда, а вот когда я была маленькой и у меня начала расти грудь, то я решила, что это опухоль, – прошептала я, опасаясь, что взрослые нас услышат.

На Джейнис это не произвело впечатления.

– Ладно, когда я была маленькой, я часто сидела на солнце и ждала, пока из меня испарится кровь, – сказала я. Я была готова сознаться, что иногда мне по-прежнему казалось, что кровь может исчезнуть, как кипящая вода в кастрюле или лужа в середине лета. Но Джейнис уже принялась за следующее признание: она рассказывала, что прошлой ночью думала о нашем учителе мистере Хеллере, даже несмотря на его усы и все остальное.

– Нельзя ведь его за это винить. Я подумала о руках мистера Хеллера, подождала немного, но ничего не произошло. Никакого оргазма.

– А чего ты хотела? – спросила я, кидая в рот орешек. – Он ведь такой старый.

На пляже взрослые всегда сидели на десять футов позади нас. Мы тщательно измерили это расстояние шагами. Моя мама и ее подруги надевали большие соломенные шляпы, вытягивались на шезлонгах, разрисованных портретами поп-звезд и неоновой рекламой мороженого, и кричали нам вслед: «Не окунайтесь с головой!». А мы с Джейнис бежали к воде охладить ноги. Моя мама говорила, что нырять в проливе Лонг-Айленд – это все равно, что нырять в тазике, где плавает раковая опухоль. На что я отвечала:

– Раковая опухоль? Мам, нельзя кидаться такими словами.

Одна женщина, которая вместе с моей мамой занималась волонтерской работой в Стэмфордской клинике, единственная из всей компании, кому наш сосед доктор Трентон не делал пластическую операцию на носу, зажимала себе нос всякий раз, когда произносила «Лонг-Айленд» и «канализация», будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала, и чем глубже я погружалась в воду, тем очевиднее казались заблуждения взрослых. Это была всего лишь вода, и каждый раз, когда я пробовала ее на вкус, она была все сильнее похожа на обычную воду.