Они приехали все сразу, в парадных костюмах; выстроились большой группой за деревянной изгородью, как перед клеткой в зоопарке; начали заглядывать друг другу через плечо , чтобы получше рассмотреть наш двор.

Началось празднование 50-летия моего отца.

Да, я ожидала большего. Я была 14-летней девчонкой с мокрыми после пляжа волосами и яркими, сочными, полными губами, как у взрослой женщины, такими красными и мягкими, что мама сравнила их с рваной раной. Ей не нравилось моё жёлтое платье, облегавшее бёдра и невыгодно подчёркивавшее грудь. Но мне было как-то всё равно: эта вечеринка не доставляла большой радости. В ворота проходили женщины в чёрных, голубых, серых, коричневых туфлях. Что ж, вечер уже можно было признать неудавшимся... для газона. Мужчины же были в чёрных галстуках, напоминавших сабли, и говорили что-то совсем обычное, типа "Здрасте."

"Добро пожаловать на наш газон", - отвечала я с глупой улыбочкой. И никто из них не смотрел мне в глаза, видимо, потому что это считалось грубым тоном. Я была слишком боязливой и слишком стеснительной для гостей, поэтому подошла поближе к Марку Реснику, моему соседу и, возможно, другу на этот день.

Я стояла прямо, чётко выговаривала все согласные. Просто для учёбы в старшей школе тебе приходиться менять осанку, по-особому двигаться, и я медленно шла к этой цели. Казалось, что каждый день я расставалась с частичкой себя. Так на прошлой неделе моя лучшая подружка Дженис в своём новом бикини посмотрела на мои кроссовки и сказала: "Эмили, тебе больше не нужны кроссовки. Мы же не на спортивном соревновании." Но всё же элемент соревнования присутствовал. Ты можешь в чём-то выиграть или проиграть, когда тебе 14, и Джэнис сама не забывала об этом.

"Когда я была маленькой, я срезала волосы у своей куклы, чтобы быть красивее её," - призналась тем утром Дженис. Она вздохнула и потёрла лоб, будто такой честной она стала из-за августовского зноя. Но, к сожалению, жара в Коннектикуте была заразительной. И я начала раскрывать свои секреты.

"Это ещё ничего. Вот когда я была маленькой, я думала, что моя грудь - это какие-то прыщи," - шептала я, чтобы взрослые нас не услышали. Дженис не удивилась. "Ладно. А ещё я сидела под солнцем и ждала, когда же испарится моя кровь". Более того я отметила, что до сих пор ещё верю, что кровь может испариться, как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Джэнис уже раскрывала свой следующий секрет, как прошлой ночью она мечтала о нашем учителе мистере Хеллере, не смотря ни на что, даже на его усы. "За которые мы не можем его винить, - сказала Дженис. - Я думала о его руках, ждала-ждала, но ничего не было. Никакого экстаза". "Ну так чего ты хотела? Он же совсем старый", - сказала я, запихивая очередной орешек себе в рот.

На пляже взрослые всегда сидели дальше нас на 10 футов. Мы тщательно измерили это расстояние раньше. Мама и её подруги в мягких соломенных шляпках сидели в откидных креслах с мороженым в руках. Они кричали: "Не окунайтесь с головой!", когда мы с Дженис подходили к воде, чтобы охладить ножки. Мама говорила, что опускать голову в наше озеро (Лонг-Айлэнд-Саунд) - это то же самое, что окунать её в кастрюлю с раками, на что я отвечала: "Не говори слово "рак" так чётко". Женщина, которая работала с моей мамой в госпитале Стэмфорда, эта единственная женщина, которая не сделала пластическую операцию на нос у доктора Трэнтона, задирала его (свой нос), утверждая, что "Лонг-Айлэнд-Саунд" и "грязь" неотделимы друг от друга. Но чем больше люди говорили о загрязнении, тем меньше я видела его; чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые неправы во всём. Я ощущала, что здесь была чистая вода, потому что пробовала её на вкус.