Гости прибыли разом – все в вечерних нарядах, как было велено в приглашениях, – и теперь толпились за оградой, вытягивая шеи, чтобы из-за чужих спин получше рассмотреть наш двор, будто посетители зоопарка перед вольером.

Так начиналось празднование пятидесятилетия моего отца.

Да, я ждала чего-то особенного, четырнадцатилетняя девочка с заляпанными на пляже лимонным соком и все еще липкими волосами и пухлыми бордовыми губами, о которых мама чуть раньше сказала, что из-за них рот у меня «как воспаленная рана». Она была не в восторге от моего наряда – пышного желтого платья с корсетом, подчеркивавшего бедра и поднимающего грудь чуть ли не до самого подбородка, но мне было наплевать: мне претила сама эта затея с праздником, весь этот глупый прием, который должен был стать последним в своем роде.

Женщины в черных, синих, серых, коричневых лодочках вплывали во двор. Становилось ясно, что вечеринка, если можно так сказать, пошла не с той ноги – на мужчинах были темные туфли-оксфорды с заостренными, как мечи носами, и они произносили всякие банальности вроде «Здравствуй!».

«Приветствую вас на нашей лужайке», отвечала я, глупо улыбаясь, а гости избегали встречаться со мной взглядами, так как находили это вроде как невежливым.

Все вокруг чувствовали себя неловко в присутствии чрезмерно желтой меня, так что я тихонько придвинулась поближе к Марку Резнику, моему соседу и потенциальному будущему бойфренду.

Я специально прямила спину и нарочито четко выговаривала согласные. Старшеклассники должны по-особенному управляться с собственным телом, и я потихоньку этому училась, но все равно отставала от других. Мне каждый день приходилось в каком-то смысле расставаться с частью себя – вот на прошлой неделе мы с моей лучшей подругой Дженис ходили на пляж, и она, в своем новом мини-бикини, презрительно окинула взглядом мой сплошной купальник от «Адидас» и сказала: «Эмили, сплошной купальник тебе ни к чему. Мы не на соревнованиях по плаванию». Но это все же были своего рода соревнования. Когда тебе четырнадцать, выиграть или проиграть можно в чем угодно, и Дженис уж точно вела счет.

«В детстве я сбривала всем Барби волосы, чтобы казаться себе красивее», – призналась она на пляже тем утром, со вздохом вытирая пот со лба, будто именно августовский зной заставил ее разоткровенничаться, но лето в Коннектикуте было какое-то никакое, как, впрочем, и наши признания. «Это еще что, – сказала я и перешла на шепот, чтобы не услышали взрослые, – когда у меня росла грудь, я думала, это опухоли». Дженис это не впечатлило. «Ещё, когда я в детстве сидела на солнышке, то думала, что моя кровь вот-вот начнет испаряться», – добавила я. И даже признала, что до сих пор временами верю, что кровь может постигнуть участь кипящей воды или лужи в жаркий день, но Дженис уже продолжала собственную исповедь. Она рассказала, как прошлой ночью думала о нашем бывшем учителе мистере Хеллере, даже при том, что у него такие усы и всё прочее, ведь, как отметила сама Дженис, «что он может с этим поделать». «Я представила себе его руки и стала ждать, – продолжала она, – но безрезультатно. Оргазма не случилось». «Стоило ли надеяться? – сказала я в ответ, попутно запихивая в рот арахисину. – Он ведь такой старый».

Когда мы ходили купаться, то располагались всегда на три метра ближе к воде, чем взрослые, даже специально отмеряли шагами расстояние от наших полотенец до их шезлонгов, испещренных изображениями Рода Стюарта и неоновых вывесок в виде рожка мороженого. Мать и ее друзья возлежали в них, все в нависающих над лицами соломенных шляпах, и каждый раз, когда мы с Дженис бежали к кромке воды охладить ноги, кричали: «Не погружайтесь с головой!». Мама говорила, что в
Лонг-Айлендском проливе это равносильно окунанию головы в контейнер с раковыми клетками, но я только советовала ей не поминать рак всуе. Мама работала волонтером в Стэмфордской больнице, и одна из ее коллег – единственная там, над чьим носом не поработал мой сосед доктор Трентон, – зажимала этот самый нос всякий раз, когда говорила о канализации или о местном проливе, будто не видела между ними никакой разницы. Но чем больше все вокруг говорили о загрязнении, тем менее реальным становилось оно для меня; я всё глубже погружалась в воду и представления взрослых обо всем на свете казались мне всё более неверными. Это была просто вода; я пробовала ее на вкус снова и снова, и с каждым разом она казалась все водянее и водянее.