Пришла толпа гостей в строгих костюмах и вечерних платьях, но каждый из этой толпы разглядывал друг друга и наш двор через изгородь совсем как посетитель зоопарка, который хочет рассмотреть животных получше.
Так началась вечеринка по случаю пятидесятилетия моего отца, и в тот момент мне показалось, что что-то должно произойти.
Мне было четырнадцать, мои волосы были всё ещё липкими после пляжа, губы были красно-алыми, сочными и пухлыми, накрашенными как у вульгарной женщины, как выразилась тогда моя мама. Ей также не понравилось мое желтое обтягивающее платье, которое облегало бёдра, и подчеркивало грудь, но мне было плевать. Мне вообще не нравилась вся эта затея с вечеринкой, ведь я всегда терпеть не могла предпраздничную суету.
Женщины в безвкусных черных, голубых, серых и коричневых туфлях заходили во двор, и с первого взгляда на это зрелище было ясно, что вечеринка не удалась. Мужчины в строгих галстуках, напоминающих шпаги, говорили стандартные фразы, такие как, «Здравствуйте».
«Добро пожаловать к нам», - отвечала я с презрительной ухмылкой, но никто из них не смотрел мне в глаза, может потому, что для них это казалось неприличным. Мой наряд был слишком ярким, слишком вызывающим для остальных, поэтому я медленно подошла к Марку Реснику, моему соседу и возможно будущему бойфренду.
Есть определенные правила, которые ты должен соблюдать, учась в старшей школе, и я постепенно осваивала их. Мне казалось, что каждый день я теряю частичку себя; так, на прошлой неделе, когда мы с лучшей подругой Дженис были на пляже, она, в своем новом бикини, раскритиковала мой цельный купальник от Адидас. Она сказала: «Эмили, выброси это старье, мы же не на соревнованиях». Но это были соревнования. Ведь когда тебе четырнадцать, сегодня ты победитель, а завтра – ты можешь потерять всё, и Дженис это прекрасно знала.
«Когда я была маленькой, я брила наголо своих барби, чтобы чувствовать себя красивее», - призналась Дженис тем утром на пляже. Она вздохнула и вытерла пот со лба, как будто августовская жара заставила ее признаться в этом, хотя на самом деле это лето в Коннектикуте было не таким жарким, но мы разоткровенничались: «Это еще ничего, когда я была маленькой, я думала, что моя грудь это опухоль», - прошептала я, боясь, что услышат взрослые. Но мои слова не произвели впечатления на Дженис.
«А еще ребенком я сидела на солнышке и ждала, когда моя кровь испарится», - сказала я.
И то время мне все ещё казалось, что кровь действительно может испариться, как кипящая вода или как лужа в середине лета. Но Дженис уже начала свое следующее признание, сказав, что прошлой ночью думала о нашем учителе средней школы мистере Хеллере, даже несмотря на его дурацкие усы. «Но он не виноват, что я о нем думала. Я просто думала о его руках и ждала. Но ничего не произошло. Оргазма не было».
«А чего ты ожидала? - сказала я, закинув арахис в рот.- Он же такой старый».
На пляже взрослые всегда сидели в десяти шагах от нас, мы специально садились далеко от них. Моя мама и ее подруги в своих соломенных шляпах, сидя в шезлонгах с изображением Рода Стюарта, ели мороженое и каждый раз, когда мы с Дженис бежали к воде охладиться, они кричали: «Не смейте нырять!». Моя мама говорила, что плавать в проливе Лонг Айленд Саунд также опасно для жизни, как заболеть раком. На что я отвечала: «Мама, не стоит употреблять слово «рак» без повода. Это вызывает плохие ассоциации». Женщина, которая работала волонтёром с моей мамой в больнице Стемфорда, та единственная, не сделавшая операцию на нос у доктора Трентона, нашего соседа, морщилась каждый раз, произнося слова «Лонг Айленд Саунд» точно так же, как и «сточные воды», словно не было никакой разницы между ними.
Чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала, и чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые не правы относительно всего. Это была просто вода, вода и ничего более, я пробовала её на вкус снова и снова, все больше убеждаясь в этом.