Элисон Эспач, «Взрослые» (отрывок)
Пришли они всей толпой, такие в вечерних нарядах, встали кучкой за нашим дощатым заборчиком... заглядывают к нам во двор друг у друга из-за плеча... Как в зоопарке, когда хотят получше зверей рассмотреть.
Моему отцу было 50 лет, и начинался его день рождения.
Если честно, я и ожидала чего-то этакого. Мне было четырнадцать лет, волосы у меня после пляжа слиплись от лимонного сока, а губы были темно-коричневыми и распухшими, как у женщины, с размазанной красной губнушкой. Как выразилась моя мама еще до этого, «словно гигантская рана». Она была против моего прикида - желтого приталенного платья с летящей юбкой, которое утягивало фигуру внизу и подпирало грудь снизу вверх, но мне было фиолетово. Я тоже была против этого дня рождения, против всего этого «домашнего праздника»... Празднование конца.
Черные, синие, серые, коричневые женские туфли без каблуков проследовали через калитку –да уж, с самого начала вечеринка на уровне плинтуса... Мужики все были в строгих темных галстуках и предсказуемо сказали: «Привет».
- Добро пожаловать на наш газон! - с широкой улыбочкой ответила я. Все спрятали глаза, как будто я сказала что-то наглое. Я была для них слишком желтой, неудобной, и я придвинулась к Марку Резнику - моему соседу и несостоявшемуся бойфренду.
Я встала прямо и стала отчетливо выговаривать согласные. Для старших классов надо было определенным образом подготовить свое тело и принять надлежащую позу. Я это начинала понимать, но пока слишком медленно. Каждый день я расставалась с какой-то частью себя, как, например, неделю назад на пляже моя подруга Дженис в своем новом мини-бикини на веревочках критически посмотрела на мой сплошной адидасовский купальник и сказала: «Эмилия, хватит уже носить сплошной купальник, тебе здесь что, соревнования?». На самом деле, в 14 лет все соревнование, ты или выигрываешь, или проигрываешь, и Дженис постоянно занималась тем, что подсчитывала очки.
- Когда я была маленькой, я сбрила волосы со своих кукол, чтобы чувствовать себя красивее, - исповедалась мне Дженис в то утро на пляже.
Она вздохнула и провела рукой по брови, как будто разоткровенничалась только под действием августовской жары, хотя увы, жара в Коннектикуте не выходила за рамки нормы, как и наши исповеди.
- Это еще что, - сказала я, - когда я была маленькой, я думала, что мои груди – это опухоли, - сказала я шепотом, опасаясь, что взрослые нас услышат. Дженис никак не отреагировала.
- Ладно, - сказала я, - когда я была маленькой, то ждала на солнце, когда у меня испарится кровь».
Я призналась, что иногда до сих пор думаю, что у меня кровь может улетучиться, как кипящая вода или летняя лужа. А Дженис уже перескочила к следующему пункту своей исповеди, сказав, что этой ночью она мечтала о нашем учителе средних классов господине Хеллере, несмотря даже на его усы. Она сказала: «Нельзя же его за это обвинять».
- Я подумала о его руках, потом еще подождала, а ничего не было. Никакого оргазма.
- А ты чего ждала? – сказала я, засовывая в рот арахис, - он же старый.
На пляже взрослые всегда сидели в трех метрах позади наших полотенец. Мы тщательно вымеряли расстояние шагами. Когда Дженис и я побежали к прибою намочить ноги, моя мама с подружками, возлежавшие в мягких соломенных шляпах в шезлонгах с изображениями Рода Стюарта и стаканчиков мороженого ядовитого цвета, крикнули нам: «С головой не ныряйте!». Моя мама сказала, что нырять с головой в проливе Лонг-Айленд – все равно что макать голову в рак, а у нее спросила: «Слово «рак» для тебя - расхожая монета, что ли?». Помогавшая с моей мамой в стемфордской клинике тетка (она была единственная, кто не сделал себе пластику носа у нашего соседа, хирурга по фамилии Трентон) при словах «пролив Лонг-Айленд» или «канализация» зажимала себе нос, как будто ей не было разницы между двумя этими понятиями. Но чем больше они говорили про загрязнение, тем меньше я его ощущала; и чем глубже я погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые тотально неправы. Это была вода и только вода, в чем я убеждалась с каждым разом, пробуя ее на язык.