Они прибыли кучей, «предпочтительно в смокингах», и, собравшись одной большой группой за нашим деревянным забором, заглядывали на задний двор через плечи друг друга, подобно людям в зоопарке, желающим лучше рассмотреть животных.

Празднование пятидесятилетия моего отца только началось.

Это правда, что я надеялась на что-то. Мне было четырнадцать, мои волосы еще с пляжа липкие от лимона, мои губы темно-бордового цвета, мягкие и полные, как у женщины, красные и густо намазанные, словно «громадная рана», как ранее в тот день сказала моя мама. Она не одобряла прикид: мое желтое платье с облегающим верхом и широкой юбкой, которое подчеркивало покачивание моих бедер и приподнимало груди наверх, но мне было все равно. Я не одобряла это празднование, все это домашнее торжество, которое на моей памяти будет таким последним.

Женщины в черных, голубых, серых и коричневых туфлях-лодочках прошли через ворота, газон уже демонстрировал провал мероприятия. Мужчины носили острые темные галстуки, напоминающие мечи, и говорили что-нибудь предсказуемое, типа «привет».

«Добро пожаловать на нашу лужайку», — отвечала я с глупой ухмылкой, и никто из них не смотрел мне в глаза, потому что это было невежливо или что-то в этом роде. Я была слишком желтой и слишком смущала всех присутствующих. Я медленно придвинулась ближе к Марку Резнику, моему соседу, который, может быть, однажды станет моим парнем.

Я еще больше выпрямилась и очень четко произносила согласные. Существовали некоторые способы, которые надо было определить, чтобы подготовить свое тело для старших классов, и я понемногу разбиралась, хотя и не особо быстро. Казалось, каждый день я была вынуждена прощаться с некоторой частью себя, например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в ее новом бикини на веревочках с презрением посмотрела на мой цельный Adidas и сказала: «Эмили, тебе больше не нужен сплошной купальник. Это не спортивное соревнование». Хотя это было чем-то подобным. Ты мог победить или проиграть где угодно, когда тебе было четырнадцать, и Дженис следила за игрой.

— В детстве я сбрила волосы у моих Барби, чтобы чувствовать себя красивее, — призналась Дженис в то утро на пляже. Она вздохнула и вытерла свой лоб, как будто это августовский зной сделал ее слишком откровенной, однако жара в Коннектикуте была разочаровывающее скромной. Такими же были и наши признания.

— Это еще ничего, — сказала я. — В детстве я думала, что мои груди — это опухоли. Я шептала, опасаясь, что взрослые могут услышать нас.

Это не впечатлило Дженис.

— Ладно, в детстве я долго сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, — сообщила я. Я призналась, что иногда до сих пор думаю, что кровь может улетучиваться, как кипяток или лужа в разгар лета. Но Дженис уже была на полпути к своему следующему признанию, рассказывая, что прошлой ночью она думала о нашем учителе средних классов мистере Геллере, несмотря ни на что, даже на его усы.

— За которые мы не можем его осуждать, — сказала Дженис. — Я думала о руках мистера Геллера, а потом ждала, а потом ничего. Нет оргазма.

На пляже взрослые всегда садились в десяти футах позади наших полотенец. Мы точно отмеряли расстояние шагами. Моя мама и ее подруги носили мягкие соломенные шляпы, сидели, откинувшись на стульях с изображением лица Рода Стюарта и неоновым мороженным в стаканчике, и выкрикивали: «Не суй голову вниз!» — когда Дженис и я бежали к кромке воды охладить ноги. Мама сказала, что засунуть голову в пролив Лонг-Айленд все равно что окунуть ее в таз с раком, на что я ответила: «Тебе не следует употреблять слово «рак» так легкомысленно». Женщина, которая вместе с мамой была волонтером в больнице Стамфорда, единственная женщина там, которая не сделала у моего соседа доктора Трентона пластическую операцию носа, зажимала его всякий раз, когда произносила «пролив Лонг-Айленд» или «нечистоты», как будто никакой разницы между этими двумя вещами не было. Но чем больше все говорили о загрязнении, тем меньше это было заметно; чем дольше я погружала свое тело в воду, тем больше казалось, что взрослые были неправы во всем. Это была вода, совершенно обычная вода каждый раз, когда я пробовала ее своим языком.