Они прибыли целой гурьбой, официально одетые и собравшиеся за нашим деревянным забором, глядя поверх плеч друг друга на наш двор, словно посетители зоопарка, желающие разглядеть животных поближе.

Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца только что началась.

Я действительно ожидала чего-то на этот счет. Мне было четырнадцать, и после пляжа, мои волосы были все еще липкими от лимона, мои губы были темно-бордовыми, сочными и полными, как у взрослой женщины, красными и густо-намазанными, или как выразилась мама в тот день – как «гигантская язва». Она не одобрила мой наряд - обтягивающее желтое сверкающее платье, которое поддерживало мои бедра, и в котором моя грудь указывала строго на север, но мне было все равно; мне не нравилась эта вечеринка, этот домашний прием может даже стать последним в своем роде.

Женщины заходили в ворота в своих черных, голубых или серых туфлях- лодочках, и вечеринка была уже обеспечена на провал, хотя бы учитывая идею с лужайкой. Мужчины в острых, похожих на мечи, темных галстуках, изрекали такие предсказуемые вещи, как «здравствуйте» или «добрый день».

- Добро пожаловать на наш газон, - ответила я с бесхитростной улыбкой, но никто из них даже не посмотрел мне в глаза из-за того, что это было грубо или вроде того. Я была слишком желтой и очень смущала всех присутствующих. Я постепенно приближалась к Марку Резнику, моему соседу или может даже моему сегодняшнему бой-френду.

Я встала прямее и приготовилась делать ударения на гласных. Существовали определенные способы правильно поставить себя в обществе и подготовиться к старшим классам, и я постепенно завоевывала популярность, хотя и недостаточно быстро. Каждый день я замечала, что вынуждена проститься с какой-либо частью самой себя; к примеру, на прошлой неделе, на пляже, моя подруга Дженис в своем бикини на шнурках взглянула на мой цельный купальник «Адидас» и сказала:

- Эмили, тебе не нужен цельный купальник. Ты же не на каком-нибудь соревновании.

Хотя, это было чем-то вроде того. Когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть или проиграть в чем угодно, а Дженис всегда это отслеживала.

- Когда я была маленькой, я сбривала своим Барби волосы, чтобы почувствовать себя красивее, - призналась Дженис тем утром на пляже. Она вздохнула и вытерла лоб, словно это августовская жара была виновата в ее искренности, но, в Коннектикуте жара была неутешительно мягкой. Тут и настал момент наших с Дженис исповедей.

- Это глупости, - сказала я, - когда я была маленькая, я думала что моя грудь - это опухоли, - прошептала я, боясь, что взрослые могут услышать нас.

Дженис была не очень впечатлена.

- Ладно, в детстве я сидела на солнце и ждала, когда моя кровь испарится, - сказала я. Я призналась ей, что иногда еще верила, что кровь можешь исчезнуть как кипящая вода или лужа в середине лета. Но Дженис была уже на полпути к своей следующей исповеди, признав, что прошлой ночью она думала о нашем учителе мистере Хеллере, даже забыв про его усы.

- Мы же не можем его осуждать за это, - произнесла Дженис, - я думала о руках мистера Хеллера и ждала, но ничего не произошло. Никакого оргазма.

- А чего ты ожидаешь? – спросила я, угощаясь орешками, - он же такой старый.

На пляже взрослые всегда усаживались в десяти футах от наших полотенец. Мы тщательно измеряли расстояние шагами. На моей маме и ее подругах были надеты мягкие соломенные шляпы и мама, откинувшись в своем кресле с нарисованными на нем лицом Рода Стюарта и неоновыми рожками мороженого, крикнула: «Только не нырять!», когда Дженис и я побежали к краю воды, чтобы охладить наши ноги. Моя мама сказала, что нырять в пролив Лонг-Айленда, все равно, что нырнуть в резервуар с раком, на что я ответила, что ей не следует так небрежно говорить о раке. Женщина, которая вызвалась с моей матерью в Стэмфордский Госпиталь, единственная женщина, которая не делала пластическую операцию на носу у моего соседа, доктора Трентона, морщилась всякий раз, когда произносила «Пролив Лонг-Айленда» или «сточные воды», будто это было одно и то же. Но чем больше все говорили о загрязнениях, тем меньше я это замечала, тем глубже я погружала свое тело в воду, и тем больше мне казалось, что взрослые не понимают ничего. Это была вода, все больше и больше походившая на ту, что я все время пробую на язык.