Элисон Эспаш. "Взрослые" (отрывок).

Они заявились кучей, все при параде, целою толпой выросли за забором, и заглядывают друг другу через головы, типа им тут зоопарк, на зверюшек посмотреть.

Празднование пятидесятилетнего юбилея моего папеньки началось.

Честно сказать, я чего-то ждала. Мне четырнадцать лет, волосы еще липнут к башке после моря, губы яркие и пухлые, как у взрослой, в красной помаде и сжаты, «будто большая рана», это мама с утра сказала. Не нравился ей мой вид, и платье-то желтое, и ноги целиком открыты, и груди того гляди выскочат, а мне плевать, сто лет не нужны мне ни вечеринка, ни домашние посиделки, скорей бы уже эти дела закончились.

Женщины проходили во двор в туфельках, кто в черных, кто в синих, или в серых или в коричневых, короче, уже с травы под ногами все пошло наперекосяк. У мужчин узкие темные галстуки, словно кинжалы, и все непременно говорят «привет».

-Милости просим к нам на лужок, - кривляясь, отвечаю я, и все делают вид, будто и не заметили такую невоспитанность, или как оно там. Трусила я ужасно, смущалась всех и каждого, и вообще старалась держаться поближе к соседу, Марку Резнику, моему как бы «тили-тили- тесто».

Я из кожи вон лезла показать, что у меня уже все как надо. Есть куча разных способов подготовиться к старшим классам, вот я и стараюсь потихоньку, только уж очень потихоньку. Словно день за днем расстаюсь еще с одной частичкой самой себя; скажем, на той неделе моя лучшая подружка Дженис в своем новом бикини на шнурочках, оглядела мой закрытый адидасовский купальник и говорит: «Эмили, хватит уже ходить в закрытых. Это тебе не соревнования». Как же, «не соревнования»! Когда тебе четырнадцать лет, ты вечно то побеждаешь, то проигрываешь, уж кто-кто, а Дженис в курсе.

-Я как-то в детстве для красоты остригла своих кукол наголо, - призналась Дженис сегодня утром на пляже.

Вздохнула такая, и пот со лба стерла, типа это от ее августовской жары потянуло на откровенность, только вот жара в Коннектикуте стоит не чрезмерная. Такие уж у нас признания.

-Подумаешь, - сказала я, – а я в детстве думала, мои груди, это болячки, - я шептала, чтобы взрослые не слышали.

Дженис не очень-то поразилась.

-Ладно, а еще я в детстве как-то сидела на солнышке и ждала, когда у меня кровь выкипит, - сказала я. И чуть было ни призналась, что до сих пор иногда верю, будто кровь может испариться, как пар из чайника, или лужа в разгар лета. Но Дженис уже вовсю исповедовалась, как вчера вечером думала о нашем школьном учителе мистере Хеллере. Ну и что ж, что у него усы.

- Он же в этом не виноват, - сказала Дженис, - короче, думала я, думала о руках мистера Хеллера, ждала, ждала. И ничего. Никакого оргазма.

-Чего ты хотела? – говорю я, закидывая в рот арахис, – он же старенький.

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах за нашими полотенцами. Шаги мы отмеряли тщательно. Мама с подружками, в плетеных соломенных шляпках, сидели, откинувшись, в шезлонгах с изображениями портрета Рода Стюарта и рекламы мороженого, и кричали «не смейте нырять с головой», стоило нам с Дженис подойти к самому краешку воды, только пятки охладить. Мама говорила, нырять с головой в проливе Лонг- Айленд, все равно, что совать голову раку в клешни, а я говорила «ты бы поосторожней со словом «рак». Женщина, работавшая с мамой волонтером в Стэмфордской больнице, единственная, избежавшая грязной работы у нашего соседа доктора Трентона, морщила нос всякий раз, когда говорила «пролив Лонг-Айленд» или «сточные воды», типа это одно и то же. И чем больше все вокруг трындели о загрязненности, тем меньше я в нее верила, тем глубже погружалась в воду, тем больше мне казалось, что взрослые ни черта ни в чем не понимают. Вода как вода, очень даже вода, каждый раз, как пробуешь ее на вкус.