Они прибыли скопом, при галстуках, одной большой массой, толпившейся за деревянным забором, глазеющие на наш задний двор из-за плеча впереди стоящего, как посетители зоопарка, желающие лучше разглядеть экзотических животных.

Юбилей в честь пятидесятилетия отца можно считать открытым.

Не буду лгать, я ожидала чего-то особенного. Мне было четырнадцать, мои волосы все еще оставались липкими от лимонного сока, пролитого на пляже, а губы были малиново-фиолетового цвета и полные как у женщин, красные и припухшие как «огромная рана», по словам моей матери. Она не одобрила мой наряд: желтое платье, плотно облегающее и поддерживающее грудь, однако свободно ласкающее бедра. Но мне было плевать. Я не одобряла эту вечеринку, весь этот прием, ознаменованный последним в своем роде.

Женщины проплывали сквозь ворота в черных, синих, серых, коричневых туфлях-лодочках, что, по меркам газона, уже присваивало мероприятию статус «неудавшегося». На мужчинах, словно мечи, висели остроконечные темные галстуки, и они изрекали что-то банально-предсказуемое вроде «Привет».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я с глупой улыбкой, и никто из них не осмеливался посмотреть мне в глаза, потому что это было неприлично или что-то в этом духе. Я была слишком желтой, слишком смущающей для окружающих, и я шаг за шагом приближалась к Марку Резнику, нашему соседу, моему, возможно, будущему парню.

Я старалась следить за осанкой и произносила согласные с чрезмерным придыханием. Существовали определенные нормы, диктующие правильные позы и параметры тела для старшеклассников, и я постепенно овладевала ими, но вероятно недостаточно быстро. Казалось, ежедневно мне приходилось прощаться с какой-то частью себя. Например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга, Дженис, облаченная в свой новый мини бикини, бросила надменный взгляд на мой сплошной купальник фирмы Адидас и обронила:

- Эмили, необязательно надевать закрытый, мы же не на спортивном состязании.

Но отчасти это было именно состязанием. Когда тебе четырнадцать, ты можешь выиграть или проиграть в любой мелочи. И Дженис знала это, как никто другой.

- В детстве я брила на лысо своих Барби, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась подруга еще утром на пляже. Она вздохнула и потерла бровь, будто августовский зной побудил ее к откровенности, но коннектикутовский зной был не в пример сдержаннее. Впрочем, как и наши признания.

- Это еще ничего, - начала я. – В детстве я думала, что мои груди – это опухоли, - прошептала я, боясь, что взрослые могут нас услышать. Дженис это не впечатлило. - А еще в детстве я сидела на солнце и ждала, пока выпарится кровь, - добавила я. Признаться, я до сих пор иногда боялась, что кровь может испариться, как выкипевшая вода или лужа посреди лета. Но Дженис уже начала делиться своим следующим откровением, сознаваясь, что прошлой ночью она мечтала о нашем школьном учителе мистере Хеллере. И даже его усы ей не помеха.

- Мы не можем его за это винить, - произнесла Дженис. – Я подумала о руках мистера Хеллера, потом подождала, но ничего не было. Никакого оргазма.

- А чего ты ожидала? – удивилась я, закидывая в рот арахис. – Он такой старый.

На пляже взрослые всегда располагались в десяти футах от нас. Мы тщательно вымерили расстояние шагами. Моя мама и ее подруги надевали соломенные шляпы с широкими мягкими полями, устраивались на лежаках с изображением лица Рода Стюарта и неонового мороженого в рожке и кричали:

- Не ныряй с головой! – стоило нам с Дженис приблизиться к кромке воды, чтобы помочить ноги. Мама говорила, что ныряние с головой в проливе Лонг-Айленд было сродни погружению в чашу с раком, на что я обычно отвечала:

- Не следует говорить слово «рак» так повседневно и небрежно. Женщина, устроившаяся вместе с моей матерью волонтером в Стамфордскую больницу, к слову, единственная из работавших там женщин, чей нос не попадал под скальпель нашего соседа доктора Трентона, задерживала дыхание каждый раз, как упоминались «пролив Лонг-Айленд» или «канализация», будто между ними не было никакой разницы. Но чем больше говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала. Чем дальше я заходила в воду, тем больше казалось, что взрослые совершенно неправы. Это была вода, всего-навсего обычная вода, когда бы я ни попробовала ее языком.