Они нагрянули всем скопом, будто сговорились. Расфуфыренные такие (“мужчин хотелось бы видеть в смокингах, дам – в вечернем”), а сами сгрудились у забора и заглядывают к нам во двор, вытягивая шеи, – прямо как у клетки в зоопарке, честное слово. Это все папины гости. Приперлись, чтобы поздравить его с днем рождения, – отцу сегодня стукнуло пятьдесят.
Вечер только начинался, но я сердцем чуяла, что закончится он паршиво. Я тоже разоделась. Волосы, слегка спрыснутые лимонным соком перед походом на пляж, еще немного липли к рукам, зато губы были безупречны – я густо накрасила их помадой оттенка “бургундия”, и они вышли аппетитными, как у настоящей женщины. Кто бы мог подумать, что мне всего-навсего четырнадцать. Правда, мама мой макияж не оценила – намалевала себе на лице какой-то нарыв, сказала она. Наряд мой ей тоже пришелся не по вкусу – желтое платье облегало бедра и разлеталось от колен озорным таким клешем, да и грудь в нем смотрелась очень даже – стояла торчком. Так что чихать я хотела на ее вкус. Мне вот не нравилась их вечеринка, этот дурацкий прием в саду. Знай я, что он окажется последним…
Через калитку вплывали все новые и новые гостьи в туфлях-лодочках, черных, синих, серых, коричневых, – да уж, вечер явно не задался. Правда, мужчины были не лучше, в остреньких темных галстуках и с неистощимым запасом банальностей в голове, вроде “здравствуйте” – это слово я здесь слышала на каждом шагу.
– Добро пожаловать в наш сад, – отвечала я, расплываясь в идиотской улыбке. Но смокинги отводили взгляд – у них вроде считается неприличным смотреть в глаза, когда говоришь. А может, у меня просто было слишком нахальное платье. Среди всех этих классических туалетов я желтела, как какой-то глупый подсолнух, и мне хотелось сквозь землю провалиться. Слава богу, здесь хотя бы был Марк, сын наших соседей Резников – мой сверстник и к тому же потенциальный ухажер. Я решила, что буду потихоньку продвигаться в его сторону.
Я держала спину и изо всех сил старалась, чтобы у меня не было каши во рту, – готовиться к старшим классам нужно загодя. Кое-какие премудрости я уже освоила, но это было каплей в море. Каждый день я прощалась с частичкой своего детства. Например, на прошлой неделе, когда мы с моей лучшей подругой Дженис валялись на пляже, она вдруг посмотрела на мой слитный купальник, обыкновенный такой Adidas, и изрекла: “Вот что, Эмили, пора тебе с этим завязывать. Ты же не собираешься делать заплыв на скорость”.
Как сказать. В каком-то смысле, в заплыве участвовали мы обе, а в четырнадцать лет любая мелочь, вроде неудачного купальника, может сыграть на руку сопернице. Дженис прекрасно об этом знала – а потому и прикупила себе модненькое бикини на завязках.
– Знаешь, я еще на горшок ходила, а мне уже хотелось выглядеть красоткой, - сказала мне Дженис еще до разговора о купальнике. – Один раз я даже обрила всех своих Барби налысо, чтобы не комплексовать. Она вздохнула и отерла со лба воображаемый пот: и чего это ее потянуло на откровенность, наверное, жара действует. Выделывалась, конечно, – какая в Коннектикуте жара в августе-месяце, тепло просто. Да и градус наших признаний не то чтоб зашкаливал.
– Подумаешь, а я вот в детстве боялась трогать свою грудь, думала, что это опухоли. Я произнесла это шепотом – вдруг еще взрослые услышат, но Дженис и ухом не повела.
– А еще я, когда была маленькой, верила, что кровь может испариться из тела, как вода. И я часами просиживала на солнце, все хотела посмотреть, что будет, – опять начала я. Я даже решила слегка сгустить краски и объявила, что до сих пор верю – не всегда, конечно, а под настроение – будто кровь может выкипеть ну или там высохнуть, как лужа в летний день, от которой остается только грязный ободок. Но Дженис уже ничего не слышала – ей не терпелось огорошить меня очередным признанием. Оказалось, что прошлую ночь она провела в мыслях о мистере Хеллере – это наш общий школьный учитель. Дженис решила думать именно о нем, несмотря на все его недостатки. И даже усы мистера Хеллера ее не остановили.
– Ну уж за усы-то его винить никак нельзя. Короче, я представила себе его руки. Подумала о них минутку, чуть-чуть подождала… – Дженис выдержала паузу. – И знаешь, хоть бы что-то шевельнулось.
– А ты чего хотела? – ответила я и запихнула себе в рот арахисовый орешек. – Из него же песок сыпется.
На пляже мы с Дженис всегда занимали местечко поближе к воде, а взрослые устраивались позади, на некотором расстоянии от нас. Нам полагалось десять футов свободы – и, прежде чем улечься, мы тщательно отмеривали их шагами. Потом тут же валились на полотенца, а сзади начиналась возня – это мамина компания доставала из сумок шляпы из соломки и раскладывала пляжные кресла. К слову сказать, рисунок на ткани кресел был тот еще: физия Рода Стюарта*, а вокруг – узорчики из ярко-синих рожков мороженого.
Каждый раз, когда мы с Дженис бежали к воде, чтобы освежиться, нам вдогонку неслось: “Только попробуйте окунуться с головой!” Мама говорила, что макнуть голову в Лонг-Айленд – все равно что прикончить за раз десяток гамбургеров: вот уж где рассадник раковых заболеваний. А я еще всегда возмущалась: разве можно запросто бросаться такими словами, как “рак”? Но мама была не одинока. Ее знакомая, с которой они вместе работали волонтерами в Стэмфордской больнице, - кажется, единственная, кто не стал делать себе пластику носа у доктора Трентона, нашего соседа, - так вот, эта знакомая всегда зажимала себе нос, когда ей случалось упомянуть в разговоре Лонг-Айленд или канализацию. А это все-таки не одно и то же. Чем больше вокруг говорили о заражении пролива, тем меньше я этому верила. Из раза в раз я заходила все глубже, и во мне крепла уверенность, что взрослые бесконечно заблуждаются – и особенно насчет Лонг-Айленда. Это была самая обычная вода, и чем чаще я пробовала ее на вкус, тем больше я в этом убеждалась. _____ * Род Стюарт – британский рок-музыкант, легенда 70-х годов.
