Они прибыли все сразу, одной толпой, «мужчины в смокингах, дамы в вечернем», собрались кучкой за деревянным забором и, выглядывая друг у друга из-за плеча, пытались высмотреть, что делается на нашем дворе. Прямо как в зоопарке, когда много народу, а хочется получше рассмотреть животных.

Вечеринка в честь пятидесятилетия моего отца началась.

Я ждала, что непременно что-то произойдет. Мне было четырнадцать, волосы после пляжа слиплись от лимонного сока, губы темно-красные, мясистые, полные, как у взрослой, жирно вымазанные красным, «гигантская рана», как выразилась мать. Прикид она не одобрила – желтое, короткое, с облегающим верхом и пышной юбкой платье, в нем у меня неуклюже торчала грудь, а бедра просто расплывались – плевать. Мне не нравилась эта затея с домашней вечеринкой, последней в своем роде.

Вечеринка не удалась уже на подступах – каблучки черных, синих, серых, коричневых дамских туфелек проваливались в поросшую травой землю. Мужчины надели острые черные галстуки, похожие на мечи, и говорили одни банальности типа: «Привет».

- Добро пожаловать на нашу лужайку, - отвечала я, глупо улыбаясь. И никто из них не смотрел мне в глаза – типа это было бы грубо. Я была чересчур желтая, смущала всех, поэтому подползла поближе к Марку Реснику, моему соседу и парню-который-однажды-мог-бы-стать-моим.

Я выпрямила спину и отчеканивала каждый согласный. Когда тебе предстоят старшие классы, нужно уметь определенным образом подавать себя, подготовить свое тело, и тут мне всегда приходилось наверстывать. Казалось, я каждый день расстаюсь с какой-то частичкой себя. Вот например, на прошлой неделе на пляже моя лучшая подруга Дженис в своем бикини со стрингами на веревочках посмотрела презрительно на мой сплошной адидасовский купальник и выдала: «Эмили, не нужен тебе сплошной, это же не спортивное соревнование».

Что же еще как не соревнование? Когда тебе четырнадцать, обязательно в чем-нибудь выигрываешь-проигрываешь, и Дженис это вполне осознавала.

- Когда я была маленькой, то сбривала волосы своим Барби, чтобы чувствовать себя красивее, - призналась она утром на пляже. Она вздохнула и вытерла бровь, как будто на подобную откровенность ее вызвала августовская жара, но, сколь ни прискорбно, жара в Коннектикуте была вполне обычная. Как и наши признания.

- Подумаешь, - сказала я. – А я в детстве считала, что моя грудь это опухоль, - я перешла на шепот, чтобы взрослые не услышали нас.

Дженис это не впечатлило.

- А еще когда я была маленькая, то садилась на солнце и ждала, пока моя кровь испарится, - прибавила я.

Я призналась, что иногда верила в то, что кровь может улетучиться как кипящая вода или лужа в разгар лета. Но Дженис была уже на полпути к своему следующему откровению. Она призналась, что прошлой ночью думала о нашем учителе средних классов, мистере Хеллере, думала, несмотря ни на что, даже на его усы.

- Нельзя же его за них винить, - продолжила Дженис. – Я думала о его руках, потом подождала немного, и в итоге – ничего. Никакого оргазма.

- А чего ты ожидала? - запихнула я в рот арахис. – Он же старый.

На пляже взрослые всегда сидели в десяти футах от наших полотенец. Расстояние мы придирчиво измеряли шагами. На матери и ее друзьях мягкие соломенные шляпы. Они полулежали в шезлонгах с изображением Рода Стюарта и неоновых рожков мороженого и, стоило нам с Дженис подбежать к воде, чтобы охладить ноги, кричали: «Голову не мочить!».

Мать считала, что нырять в проливе Лонг-Айленд все равно, что окунуть голову в чашу с раком, на что я обычно замечала: «Не стоит так небрежно произносить «рак»». Женщина, которая работала вместе с моей матерью волонтером в больнице Стэмфорд-Госпиталь, единственная, кому наш сосед доктор Трентон не делал пластику на носу, зажимала этот самый нос каждый раз как произносила «пролив Лонг-Айленд» или «сточные воды», будто разницы никакой не было. Но чем больше говорили о загрязнении, тем меньше я его замечала, и чем глубже мое тело погружалось в воду, тем вернее казалось, что взрослые ошибаются. И каждый раз, когда я пробовала ее языком, это была вода, просто вода.