Тепло, поднимавшееся с асфальта, словно запуталось в ловушке изгороди, возвышавшейся над их головами, подобно горной гряде. - Невыносимо,- вздохнула мать. Себя тоже они ощущали в западне. - Как в том лабиринте, в Хэмптон-корт, помните? - спросила она. - Да, - ответила Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты тогда еще ребенком была, Джоанна, - сказала мама, - как сейчас Джозеф. Джессике было восемь лет, Джоанне шесть. Узкая дорога (они называли ее тропинкой) змейкой извивалась сначала в одну сторону, потом в другую, так что дорога не была видна загодя. Они держались ближе к изгороди, а собаку держали на поводке, на случай если «из ниоткуда» выскочит машина. Джессика была старшей, поэтому именно она держала собаку на поводке. Девочка потратила много времени чтобы научить ее всем этим командам - «рядом», «сидеть», «ко мне». Мать говорила, что хотела чтобы Джессика была такой же послушной. Джессика всегда была самостоятельной. Их мать говорила Джоанне: «Хорошо иметь свою голову на плечах, знаешь ли. Нужно уметь постоять за себя, позаботиться о себе». Но Джоанна не хотела заботиться о себе. Автобус высадил их на широкой дороге и уехал дальше. Целую вечность они выходили из него. Мать держала Джозефа под рукой словно сверток, а другой упорно пыталась открыть коляску. Джессика и Джоанна вместе трудились, выгружая покупки из автобуса. Собака же была предоставлена сама себе. «Вы заметили, - спросила мать, - никто не помогает». Они заметили это. «Чертова деревенская идиллия вашего отца», - выругалась мать после того, как автобус уехал окутанный горячим воздухом и клубами синего дыма. «А вы не ругайтесь, - бросила он машинально, - только мне можно ругаться». У них больше не было машины. Их отец («этот ублюдок») укатил прочь на ней. Он писал книги, «романы». Как-то раз отец взял с полки и показал Джоанне один из романов, с фотографией на задней обложке. «Это я», - похвастался он, но не разрешил ей почитать, хотя она уже хорошо читала. ( «Не сейчас, когда-нибудь потом. Просто, я пишу для взрослых, - хмыкнул он, - там тема такая, в общем...») Отца звали Говард Мейсон, а мать — Габриэла. «Вы Говард Мейсон?», удивленно спрашивали люди и улыбались. ( Или, иногда, «тот самый Говард Мейсон», но без улыбки, звучало это уже по-другому, правда Джоанна не могла сказать почему.) Мать сказала, что отец вырвал их с корнем и пересадил в самую глушь мира. «Или Девон, как остальные его называют», - добавил отец. Он утверждал, что ему нужно «пространство для работы», и всем им будет полезно пожить на «лоне природы». «И никакого телевизора», - сказал он, словно это могло порадовать их. Джоанна все еще скучала по школе, и по друзьям, и по Чудо-Женщине, и по дому на улице, по которой можно было дойти до магазина и купить конфетки «Бобино» и лакричные палочки, и три сорта яблок, но приходилось идти по этой тропинке, потом по дороге, а затем на автобусе с двумя пересадками, и обратно - то же самое, по дороге назад. Как только они переехали в Девон, отец купил шесть рыжих куриц и улей полный пчел. Всю осень он окапывал огород перед домом, чтобы «подготовить его к весне». Когда начались дожди земля превратилась в месиво, и месиво было везде в доме, даже в постелях. Когда наступила зима, всех кур съела лиса, а они еще и яйца не снесли, а пчелы все замерзли. Отец считал, что это было просто неслыханно, и собирался написать об этом в своей книге («романе»). «Раз так, значит все нормально», - сказала про это мать.