Горячий воздух застыл над их головами, будто плотные стены живой изгороди по бокам дороги не отпускали его на свободу. – Душно-то как, – сказала мама. Они тоже чувствовали себя в ловушке. – Похоже на лабиринт в Хэмптон Корт, помните? – Я помню, – сказала Джессика. – А я нет, – сказала Джоанна. – Ты маленькая была, – сказала мама Джоанне. – Такая, как теперь Джозеф. Джессике восемь лет, Джоанне – шесть. Дорожка, по которой они шли (они всегда говорили «аллея»), змеилась узкой лентой, и впереди ничего было не видать из-за ее поворотов. Собаку здесь не спускали с поводка, и все они должны были держаться поближе к изгороди, на случай если машина «появится откуда ни возьмись». Джессике, как старшей, поручалось вести собаку. Она постоянно занималась с ней командами («Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!»). Мама говорила, что Джессике самой бы поучиться у собаки послушанию. Джессика была у них за главную. А Джоанне мама говорила: «Пора и тебе быть посамостоятельней. Учись постоять за себя, имей обо всем свое мнение.» Но у Джоанны не было никакого мнения. Автобус довозил их только до съезда с шоссе и катил дальше, неведомо куда. Выйти из автобуса было целое дело, «стихийное бедствие». Мама хватала Джозефа подмышку, как куль, а свободной рукой ухитрялась раскладывать огромную детскую коляску. Джессика и Джоанна должны были стаскивать вниз пакеты с покупками. Собака выпрыгивала сама. «И ведь никто не поможет, никогда, - говорила мама. – Заметили?" Да уж, это они заметили. – Вот она, папочкина райская жизнь. Природа, мать ее! – сказала мама, глядя, как автобус, удаляясь, выплевывает газы в раскаленный воздух. – Не вздумайте повторять, – добавила она по привычке. – Мне можно так говорить, а вам – нет. Машины у них больше не было. Папа («этот козел») уехал и забрал ее с собой. Папа писал книжки, «романы». Однажды он снял с полки свою книжку, показал Джоанне, потом повернул оборотной стороной, где была его фотография, и сказал «Это вот я». Но читать книжку было нельзя, хотя Джоанна уже умела. («Надо подрасти. Я ведь пишу не для маленьких девочек, - сказал папа со смехом. – Там всякие штуки, хе-хе… попадаются…» ) Папу звали Говард Мейсон, а маму – Габриэль. Люди при встрече с папой часто оживлялись, начинали улыбаться, говорили «Вы Говард Мейсон?», или так (без улыбки): «Вы, значит, и есть Говард Мейсон?», и это звучало как-то особенно, но в чем именно разница, Джоанна не очень понимала. Мама говорила, что папа вытащил их с нажитого места и запихнул «в эту кошмарную дыру». «Правильно говорить «Девон», дорогая», – обычно добавлял папа. Он говорил, что жить здесь ему нужно «для вдохновения», и еще что очень важно «быть в гармонии с природой». «И никакого телевизора» – добавлял он таким тоном, будто они всегда об этом мечтали. Джоанна скучала по школе, по друзьям, мультикам про Чудо-женщину и дому, откуда рукой подать до магазина, и можно за две минуты купить себе конфет и комиксов, а еще выбирать, какие больше нравятся яблоки, а не тащиться пешком по дороге с сумками, а до этого не ехать на двух автобусах и не проделывать все то же самое потом в обратном порядке. Когда приехали в Девон, папа первым делом купил шесть рыжих курочек и целый улей с пчелами. Он всю осень возился в садике перед домом, чтобы «к весне все было готово». Шли дожди, и сад превращался в грязное месиво, грязь была повсюду, даже в доме, даже на чистых простынях. Зимой кур загрызла лисица, а пчелы замерзли в своем улье, потому что морозы стояли ужасные, неслыханные, как говорил папа, и он еще добавлял, что обязательно все это включит в книжку, то есть роман, который сейчас пишет. «А, ну тогда зашибись все получилось. Прям кстати», – сказала мама.