Казалось, раскаленный воздух, поднимавшийся от асфальта, застревает в ветвях густого кустарника, который высился над их головами, словно стена с бойницами. – Как же душно! – вздохнула мама. Было ощущение, что они тоже где-то застряли. – Как в лабиринте в Хэмптон Корт. Помните? – Да, – ответила Джессика. – Нет, – пожала плечами Джоанна. – Ты была тогда совсем еще крохой, – бросив на дочь взгляд, сказала мама. – Как сейчас Джозеф. – Джессике было восемь, а Джоанне – шесть. Дорога (они обычно называли ее «улочкой») петляла из стороны в сторону, поэтому впереди почти ничего не было видно. Собаку приходилось держать на поводке, а идти – у самой обочины, а то «вдруг, откуда ни возьмись, появится машина!». Как самая старшая, собаку на поводке всегда вела только Джессика. Она уделяла довольно много времени дрессировке, тренируя с ней такие команды как «За мной!», «Сидеть!» и «Ко мне!». Мама не раз говорила, что Джессике стоило бы поучиться у собаки послушанию. Джессика была прирожденным лидером и постоянно командовала сестрой. Мама часто повторяла Джоанне, – Пойми, важно иметь собственное мнение. Нужно уметь постоять за себя, жить своим умом, – но Джоанне не хотелось думать обо всем самой. Автобус высадил их на шоссе и покатил куда-то дальше. Выходить из автобуса всем вместе было «сущим наказанием». Держа Джозефа под мышкой, мама пыталась свободной рукой разложить новомодную коляску. Джессика с Джоанной вынесли из автобуса пакеты с покупками. Собаке пришлось позаботиться о себе самой. – Ну хоть бы раз кто-то помог! – не выдержала мама. – Вы заметили, что никто не помогает? – Они заметили, еще как. – Черт бы побрал вашего отца с его россказнями о жизни в глубинке, – процедила мама, глядя вслед удалявшемуся в голубом облачке выхлопных газов и раскаленного воздуха автобусу. – Так, не ругаться, – машинально добавила она, – только я здесь могу ругаться. У них больше не было машины. Их отец («мерзавец») на ней уехал. Их папа писал книги, «романы». Он снял одну с полки, чтобы показать Джоанне, и, приложив палец к фотографии на задней обложке, сказал, – Это я. – Но читать книгу он ей запретил, хотя она уже довольно неплохо умела читать. (– Лучше потом, не сейчас. Понимаешь, я пишу для взрослых, – рассмеялся он. – Там есть такое… как бы тебе объяснить…) Их отца звали Говард Мейсон, а маму – Габриэль. При виде отца люди порой столбенели и, недоверчиво улыбаясь, спрашивали, – Так вы тот самый Говард Мейсон? (а иногда без тени улыбки произносили, – Этот Говард Мейсон, – имея в виду что-то совсем другое, но что именно, Джоанна понять не могла.). От мамы частенько можно было услышать, что из-за отца они оставили насиженное гнездо, чтобы поселиться в этой «глухомани». – Или Девоне, как ее принято называть, – следовал его дежурный ответ. Он объяснял, что ему нужен «простор, чтобы писать», и что им всем понравится «жить на лоне природы». – И никакого телевизора! – заявлял он, будто об этом они мечтали больше всего. Джоанна по-прежнему скучала по школе, друзьям, по безобидной умалишенной и доме на улице, которая приведет тебя к магазину, где можно купить комиксы, лакричную палочку и выбрать один их трех сортов яблок, а не брести по проселочной дороге, затем по шоссе и ехать на автобусе с пересадкой, чтобы спустя несколько часов проделать то же самое с точностью до наоборот. Сразу, как они переехали в Девон, отец купил шесть рыжих кур-несушек и улей с пчелами. За осень он перекопал весь сад перед домом, чтобы тот был «готов к весне». После дождя сад превращался в настоящее болото, а следы грязи можно было увидеть по всему дому, и даже на постельном белье. Зимой лиса потаскала всех кур, которые не успели снести ни единого яйца, а пчелы погибли от мороза. Отец заявил, что это неслыханно, и что он непременно опишет это в книге («романе»), над которой работает. – Что ж, так тому и быть, – сказала на это мама.