Жар, исходивший от асфальта, казался запертым в ловушке меж густых живых изгородей, что возвышались над их головами, точно зубчатые стены. - Душно, - произнесла мать. Они тоже чувствовали себя, словно взаперти. - Прямо как лабиринт в Хэмптон Корт, – прибавила она, – Помните? - Да, - ответила Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была тогда совсем ребенком, - сказала ей мать. - Как Джозеф сейчас. Джессике было восемь, Джоанне – шесть. Небольшая дорожка (они все время называли ее «аллеей») петляла в разные стороны, так что впереди ничего нельзя было разглядеть. Им приходилось держать собаку на поводке и держаться ближе к изгородям на случай, если вдруг «откуда ни возьмись» выскочит машина. Джессика была старшей, поэтому вести пса на поводке всегда полагалось именно ей. Она проводила уйму времени, тренируя своего питомца: «Рядом!», «Сидеть!», «Ко мне!». Их мать говаривала, что мечтала бы видеть Джессику столь же послушной, как ее воспитанник. Джессика всегда и всем руководила. Мать постоянно твердила Джоанне: - Видишь ли, хорошо иметь собственную голову на плечах. Всегда надо уметь постоять за себя, думать самостоятельно. Но Джоанне совсем не хотелось думать самостоятельно. Автобус высадил их на большой дороге и отправился дальше. Ссадить их всех с него было настоящей морокой. В одной руке мать держала Джозефа, как сверток, а другой упорно пыталась раскрыть его новенькую коляску. Джессика и Джоанна разделили труд стаскивания покупок из салона автобуса. Пес позаботился о себе сам. - И ведь никто никогда не поможет! - сказала мать. – Вы заметили? Да, они заметили. - Чертова провинциальная идиллия вашего папочки! - воскликнула мать, как только автобус покинул их, скрывшись в голубом тумане выхлопных газов и зноя. - Не вздумайте ругаться, - машинально прибавила она, – я единственная, кому это можно делать. У них больше не было машины. Их отец ("проклятая скотина") уехал на ней. Он писал книги - 'романы'. Как-то раз он снял один с полки и показал Джоанне, указывая на свое фото на обороте: “Это я”. Но прочесть его Джоанне не разрешили, хотя читала она уже довольно прилично. - Не сейчас, как-нибудь потом. Боюсь, что я пишу для взрослых, - рассмеялся он. - Там есть всякие вещи, ну, в общем... Их отца звали Говард Мейсон, а мать – Гэбриел. Иногда люди смотрели на отца с восхищением и с улыбкой подходили, спрашивая: - Это вы тот самый Говард Мейсон? А иногда не улыбались и говорили: - Так это вы и есть тот Говард Мейсон? – что звучало несколько иначе, хотя, по правде, Джоанна не до конца понимала разницу. Мать говорила, что отец "вырвал их с корнем и пересадил в самое сердце небытия". - Или Девоншир, как его обычно называют, - уточнял он сам. Он говорил, что ему нужен простор, чтобы писать, да и всем им не помешает "быть ближе к природе". - Никакого телевидения! – восклицал он, словно это должно было их обрадовать. Джоанна все еще скучала по своей прежней школе и друзьям, по Удивительной Женщине, по дому на улице, вдоль которой можно было пройти до магазинчика, где продавались "Бино" и лакричные палочки и где можно было выбирать между тремя различными сортами яблок вместо того, чтобы плестись по аллее, затем брести по дороге, ехать на двух автобусах, а потом повторять все то же самое в обратном порядке. Первое, что сделал их отец после того, как они переехали в Девон, - купил шесть красных кур и полный улей пчел. Всю осень он провел, копаясь в саду перед домом, чтобы "подготовить его к весне". Когда начались дожди, сад превратился в грязную массу, следы которой растащились по всему дому: они находили их даже на своих простынях. С приходом зимы лиса съела кур до того, как хоть одна из них успела снести яйцо, пчелы же все перемерзли, что было, по словам их отца, "просто неслыханно", и он намеревался описать все это в своем новом "романе". - Что ж, в таком случае, все в порядке, - говорила его жена.