Плотная живая изгородь, похожая на зубчатые стены крепости, не давала выхода жару, поднимающемуся от раскаленного асфальта, и он висел над дорогой, по которой они шли. - Как же душно, - сказала мать. - Как в лабиринте замка Хэмптон-корт, помните? - Да, - ответила Джессика - Нет, - сказала Джоанна. - Ты тогда была еще ребенком, - сказала мать Джоанне. - Как Джозеф сейчас. Джессике исполнилось восемь, Джоанне - шесть. Узкая дорога (они называли ее «тропинка») вилась змейкой из стороны в сторону, так что впереди ничего не было видно. Машина могла выскочить буквально из ниоткуда, и им приходилось держаться ближе к изгороди и не спускать собаку с поводка. По праву старшей собаку водила Джессика. Она же занималась ее дрессировкой, посвящая много времени всем этим «Рядом», «Сидеть» и «Ко мне!». Хорошо бы и Джессика слушалась, как собака, говорила мать. Но Джессику всегда было за что поругать. А Джоанне мать замечала: «Знаешь, пора уже учиться стоять за себя и начинать думать своей головой!». Ну, а Джоанна думать своей головой не хотела. Автобус высадил их на шоссе и покатил дальше. Выйти для них было целое дело. Мать одной рукой придерживала под мышкой Джозефа, как кулек, а другой боролась с его новомодной коляской, пытаясь разложить ее. Джессика и Джоанна на пару вытаскивали покупки; собака, правда, заботилась о себе сама. «Заметили, никто никогда не поможет?», - сказала мать. Они заметили. «Чертова деревенская идиллия вашего папаши», - продолжала она, когда окутанный дымом автобус отъехал, и добавила на автомате: «Я ругаюсь, а вы не смейте». Машины у них больше не было. На ней укатил отец («ублюдок»). Отец писал книги, «романы». Как-то он взял одну с полки и протянул Джоанне, показывая на задней странице обложки свою фотографию: «Это я!». Но почитать не дал, хотя читала она уже хорошо. («Не сейчас, когда-нибудь потом… Боюсь, мои книги только для взрослых», - он засмеялся. «Там такое написано, что, ну…»). Отца звали Говард Мэйсон, а мать – Габриэль. При встрече с отцом некоторые люди приходили в восторг, начинали улыбаться и спрашивали: «Вы Говард Мэйсон?». (А некоторые не улыбались и говорили «тот самый Говард Мэйсон» совсем иным тоном. Но чем одни отличались от других, Джоанна не понимала). Мать говорила, что отец сначала выдернул их, а потом приземлил «на полпути в никуда». «То есть – в Девоншире», - уточнял отец. Он сказал, что ему нужно «пространство, чтобы писать», и вообще всем будет хорошо пожить «на природе». «И без телевизора!» - провозгласил он таким тоном, будто сообщал что-то очень приятное. Джоанна все еще скучала по школе и друзьям, и по комиксам о «Чудо-женщине». А еще по дому и по магазину, где продавались журнальчик «Бино», и лакричные палочки, и три сорта яблок, и до которого можно было пройтись, а не идти сначала по «тропинке», потом по шоссе, потом ехать на двух автобусах, а потом так же долго добираться обратно. Когда они поселились в Девоншире, отец первым делом купил шесть рыжих куриц и улей с пчелами. Потом он всю осень перекапывал сад перед домом, чтобы «приготовить его к весне». Во время дождей сад превращался в глиняное месиво, и тогда глину разносили по всему дому. Ее находили даже в кроватях. Когда пришла зима, куриц съела лиса, и они так и не успели снести ни одного яйца; а пчелы вымерзли, хоть отец и заявил, что это неслыханно. Тогда он решил описать все это в новой книге («романе»), над которой работал. «Ну, в таком случае, не жалко», - сказала мать.