Бетонные плиты дороги пылали жаром: он поднимался к верху живой изгороди, что возвышалась над путниками подобно брустверу. «Не очень-то весело», – заметила мама. Детям тоже казалось, будто они в западне. «Похоже на лабиринт в Хемптон-Корте, помните?» «Да», – согласилась Джессика. «Нет», – сказала Джоанна. «Ты была маленькой, как Джозеф, поэтому не помнишь» – объяснила мама Джоанне. Теперь Джессике было восемь лет, а Джоанне – шесть. Дорога (которую они между собой называли «улочкой») поворачивала то вправо, то влево, и не было видно, что впереди. «На случай, если вдруг выскочит машина» собаку держали на поводке, а сами жались поближе к изгороди. Собаку - на правах старшей сестры - как всегда вела Джессика, обучившая ее, помимо всего прочего, командам “К ноге! Сидеть! Ко мне!”. Мама мечтала выдрессировать Джессику: «Тебе бы такое послушание!» - приговаривала она. Да, Джессика была не прочь покомандовать. Джоанне, как считала мама, напротив, не хватало твердости: «Будь решительнее, дочка. Стой на своем, думай своей головой»; впрочем, жить своим умом Джоанна не собиралась. Автобус, выбросив их на обочине, помчался дальше по шоссе. Высадка из автобуса всегда была для них настоящей пыткой. Схватив Джозефа под мышку, как кулек, мама одновременно пыталась другой рукой раскрыть его новомодную коляску. Джоанна и Джессика выносили из автобуса пакеты с покупками. О собаке на время позабыли. «И хоть бы кто-нибудь помог», – ворчала мать. «Вы заметили?» Да, конечно заметили. «Папочкина пасторальная идиллия, черт побери», – буркнула мать, провожая глазами автобус, который уносился вдаль в облаке жаркого дыма. И машинально добавила: «Не ругаться, дети. Ругаться можно только мне». Так они жили без машины. На ней укатил отец («вот подлец!»). Папа писал книги – «романы». Как-то, сняв книгу с полки, он протянул ее Джоанне и показал фотографию на обложке: «это я». Правда, несмотря на дочкины успехи в чтении, отец быстренько убрал роман на полку: «Почитаем в другой раз. Подрасти немного» – улыбнулся он. «Там есть такие отрывки…» Папу звали Говард Мэйсон, а маму – Габриэль. Бывало, знакомясь с отцом, люди радостно переспрашивали: «Говард Мейсон?» А иногда наоборот: «Тот самый Говард Мейсон?» – без улыбки, хотя Джоанна не понимала, в чем была разница. Мама сердилась на папу за то, что он «вырвал их с корнем и перевез в пустыню». «Точнее, в пустыню под названием Девон», – отшучивался папа. Он говорил, что ему надо «много простора для фантазии», что каждому полезно «прикоснуться к природе». «И никакого телевизора!» – прибавлял папа, будто все должны были этому радоваться. А Джоанна скучала по прежней жизни: школе, друзьям, стопкам старых журналов про Чудо-Женщину, любимому дому на улице с киосками, где можно купить комиксы про Бино, лакричные палочки и яблоки - представьте - трех сортов, а здесь - ну что за скука: улочка, шоссе, автобус, еще один автобус, а потом все то же в обратном порядке. По приезде в Девон отец сразу же купил полный улей пчел и шесть рыжих куриц. Целую осень он перекапывал огород перед домом: «готовил землю к весне». Потом пошли дожди, огород стал болотом, земля прилипала к подошвам, грязь оставалась на полу во всех комнатах, а однажды попала даже на постельное белье. Пришла зима, и лиса переловила всех куриц – которые, впрочем, не успели снести ни одного яйца, а все пчелы вымерзли до единой, чем папа был глубоко поражен и посему решил добавить описание своих злоключений в книжку (роман), которую тогда писал. «Чем бы дитя ни тешилось», – усмехнулась мама.