Изгороди справа и слева походили на неприступные крепостные стены. Казалось, сам воздух, поднимавшийся над раскалённым бетоном, не в силах выбраться из этой западни. - Гнетуще, - произнесла мать. У них тоже было ощущение, что они угодили в ловушку. - Как лабиринт в Хэмптон-Корте, помните? - Да, - отозвалась Джессика. - Нет, - сказала Джоанна. - Ты была тогда совсем ещё малышка, - пояснила мать. - Не старше Джозефа. Джессике шёл уже девятый год, Джоанне исполнилось шесть. Узенькая дорога (между собой они называли её "тропинкой") петляла из стороны в сторону, и нельзя было увидеть, что происходит за поворотом. Им приходилось вести собаку на поводке и держаться поближе к изгородям, чтобы случайно "не угодить под колёса", как выражалась мать. Джессика была старшей, поэтому поводок каждый раз доверяли ей. Девочка тратила массу времени на обучение их домашнего питомца всевозможным командам: "Сидеть!", "Рядом!", "К ноге!". А мать вечно сетовала на то, что сама дочь, в отличие от собаки, далеко не так послушна. Джессика всегда, в любом начинании стремилась быть заправилой. Мать втолковывала её сестре Джоанне: "Она себе на уме, но это и правильно. Нужно думать своей головой и не слушать никого". Однако Джоанне нравилось, чтобы за неё думали другие. Автобус высадил их на обочине большой дороги. Выбраться из него оказалось «сущей морокой»: сунув Джозефа под мышку, точно кулёк с вещами, мать второй рукой пыталась раскрыть новёхонькую детскую коляску; Джессика и Джоанна сообща выгружали покупки, а собака сновала у них между ног, предоставленная сама себе. "И ведь никто не поможет", - бормотала мать. - "За всё время - ни разу, вы обратили внимание?" Девочки молчали: им действительно никто никогда не брался помочь. - Всё ваш папаша. Загородная идиллия - на кой хрен она ему сдалась, - буркнула мать, когда окружённый сизой дымкой автобус скрылся вдали. - Вы не смейте ругаться, - добавила она машинально. - Такие слова только мне можно говорить. Своего автомобиля у них больше не было - на нём укатил отец ("скотина"). Глава их семейства занимался тем, что писал книги - "романы", так он это называл. Как-то раз отец достал с полки одно из своих произведений, чтобы показать Джоанне. Ткнул пальцем в фотографию на задней стороне обложки и заявил: "Это я". Но сунуть нос в саму книгу Джоанне не разрешили, хотя к тому времени она уже хорошо умела читать. ("Погоди, рано тебе. Я пишу книжки для взрослых", - бросил отец со смешком. - "Там такие вещи...") Их отец звался Говардом Мэйсоном, а мать носила имя Габриэлла. Порой люди ни с того ни с сего оживлялись и с улыбкой спрашивали у отца: "Вы тот самый Говард Мэйсон?" (а иногда, наоборот, с каменным лицом цедили: "Ах, тот самый Говард Мэйсон". Звучало совсем иначе, только Джоанна не могла сообразить, в чём дело). Мать говорила, что он вырвал цветок их семьи с корнем и пересадил куда-то "к чёрту на кулички". "Вообще-то это место принято называть Девон", - был ответ. Отец утверждал, что в большом тесном городе "нет простора для творчества" и что им всем неплохо было бы "приобщиться к природе". "Никакого телевизора!" - провозгласил он с таким видом, словно осуществлял их заветную мечту. Джоанна до сих пор очень скучала по своей старой школе, друзьям, комиксам, домику на улице, в конце которой стоял магазин, и самому магазину, где в продаже всегда был свежий выпуск любимого журнала, и лакричные палочки, и яблоки, целых три сорта на выбор. Здесь же для того, чтобы что-нибудь купить, нужно было тащиться пешком по "тропинке", затем вдоль шоссе, трястись на двух автобусах, а после проделывать такой же утомительный путь в обратную сторону. Когда они переехали в Девон, первым делом отец приобрёл шесть рыжих кур и улей с пчёлами. Всю осень он ковырялся в саду перед домом, готовил почву для "весенней посадки". Когда зарядили дожди, сад превратился в болото: вездесущая грязь проникала в дом на подошвах ботинок и умудрялась добраться даже до простыней. С наступлением зимы в курятник залезла лиса, и шесть наседок сгинули в её пасти, не успев снести и яичка; пчелы же замёрзли насмерть - неслыханное дело, как сказал отец. Ещё он сказал, что непременно напишет обо всех этих происшествиях в своей книге ("романе"). "А, ну тогда ничего страшного", - съязвила мать.